-- Ничего-съ! отвѣчалъ Александръ Михайловичъ тономъ человѣка, привыкшаго мириться съ житейскими испытаніями:-- а если очень надоѣстъ, такъ и уйти можно-съ.
Костевичъ любилъ называть себя "салоннымъ литераторомъ". Въ этомъ выраженіи таилась и доля похвалы самому себѣ, и доля горькой ироніи, направленной противъ современной литературы. Писать стихами и прозой онъ начатъ съ раннихъ лѣтъ и дожилъ до 30-ти, не успѣвъ выбраться въ печать: къ его сонетамъ и повѣстямъ не благоволили журнальныя редакціи; но Костевичъ искалъ и даже находилъ утѣшеніе въ кругу свѣтскихъ литературныхъ дилеттантовъ и читалъ свои произведенія въ московскихъ гостиныхъ, въ которыхъ вообще игралъ непослѣднюю роль.
-- Слушатель! сказала Юлія, указывая на Александра Михайловича.
-- Боже мой! Публика!... произнесъ съ комическимъ паѳосомъ литераторъ, схватывая себя за голову. (Онъ протянулъ руку Хруслову, съ которымъ былъ давно знакомъ).-- А вы, Юлія Николаевна, обѣщали, что никого не будетъ.
-- И, къ счастью для васъ, не сдержала слова.
-- Къ счастью для меня? Что вы! Я -- человѣкъ робкій, и разсердить Александра Михайловича смерть какъ боюсь. Онъ нашу братью терпѣть не можетъ.
-- Не умрете вы съ отчаянія, если онъ и разсердится.
-- А если онъ умретъ со скуки, каково будетъ мое положеніе?
-- Я живучъ-съ, сказалъ Хрусловъ, закуривая папироску.
-- Создатель! воскликнулъ Костевичъ:-- вотъ еще страшная мысль: ну, какъ онъ останется живъ и дастъ тягу? Нѣтъ, этого я рѣшительно не перенесу! Сейчасъ же примемъ мѣры, чтобы отрѣзать ему путь къ отступленію.