Онъ быстро передвинулъ свое кресло къ дверямъ и усѣлся съ подъигранной важностью... Все это дѣлалось и говорилось живо и ловко -- и не было лишено комизма. Юлія и Александръ Михайловичъ смѣялись.
Наружность Костевича была не изъ дюжинныхъ: черные волосы, цвѣтъ лица и бѣглость взгляда обнаруживали природу желчную и раздражительную. Онъ, безспорно, былъ человѣкъ неглупый, не смотря на его литературныя претензіи, которыя, впрочемъ, отнюдь не вредили его свѣтскому положенію. Напротивъ, онъ принадлежалъ не къ тому кругу общества, въ которомъ сочинителей считаютъ пересмѣшниками или даже людьми безпутными и пьяницами, какъ выражался комендантъ пушкинской повѣсти; Костевичъ былъ человѣкъ свѣтскій, а въ нашемъ большомъ свѣтѣ авторство о сю пору остается синонимомъ учености и очень многимъ внушаетъ чувство, похожее на благоговѣйный страхъ. Непричастная такому заблужденію, Юлія, однакожь, смотрѣла на Костевича, какъ на авторитетъ. Ея литературный вкусъ былъ такъ мало развитъ, что она чистосердечно восхищалась многими изъ произведеній салоннаго литератора, въ особенности тѣми, которыя отзывались вліяніемъ французской романтической школы тридцатыхъ годовъ. Словомъ, какъ писателя, она уважала Костевича, оставаясь къ нему совершенно равнодушной, какъ къ поклоннику, хотя онъ одинъ изъ всѣхъ ея обожателей не нагонялъ на нее скуки: она любила его дразнить и тѣшилась его желчными выходками.
-- Ну! полноте, Никита Иванычъ! сказала Юлія:-- придвиньтесь къ намъ, выкурите папироску и принимайтесь за чтеніе. А покамѣстъ разскажите, что вы тутъ безъ меня подѣлывали: въ кого вы влюблены? что васъ особенно бѣситъ?
-- Влюбленъ я... въ васъ! а бѣситъ меня... какъ бы вамъ сказать?... Особеннаго ничего нѣтъ въ виду, а все въ одинаковой мѣрѣ. Иногда мнѣ кажется, что свѣтъ я полюблю, когда онъ пойдетъ вверхъ ногами, когда, и пр., у всѣхъ повыростутъ бараньи головы... Право, это будетъ перемѣна къ лучшему. По крайней мѣрѣ, хоть новыя лица станутъ попадаться; старыя-то, не повѣрите, до чего надоѣли!... А собой-то, собой-то какъ довольны! Зависть съѣстъ, на нихъ глядя... Да, л=я сталъ завистливъ; свѣтъ развилъ во мнѣ этотъ гнусный порокъ... Впрочемъ, что обо мнѣ говорить!... Скажите лучше вы, Юлія Николаевна, кого вы возненавидѣли, или полюбили любовью, или хоть дружбой?
-- Опять-таки -- никого.
-- Ахъ, да! Вѣдь я и забылъ, что вы хвастаете холодностью.
-- Это вы, Никита Иванычъ, говорите со злости, потому что вамъ не довелось слышать, что я васъ люблю. Вы очень хорошо знаете, что я никогда не хвастаю.
-- Въ такомъ случаѣ ваше равнодушіе доказываетъ только одно, сказалъ Костевичъ съ желаніемъ задѣть Юлію заживо:-- вы, просто, не встрѣчали человѣка, который бы васъ достаточно любилъ, чтобъ внушить вамъ чувство.
-- Вы правы: я сто разъ говорила тѣмъ, которые со мной объяснялись въ любви, что они любить неспособны.
"Гм, чертёнокъ!" подумалъ Костевичъ и сказалъ вслухъ: