Панкратъ, камердинеръ Александра Михайловича, не любилъ стирать пыль съ мебели и книгъ и вообще мало заботился объ удобствахъ жизни. Человѣкъ онъ былъ свѣтскій и обыкновенно вслѣдъ за бариномъ уходилъ со двора и пропадалъ до поздней ночи, такъ что нерѣдко баринъ возвращался домой раньше его, съ четверть часа звонилъ у дверей и, не добившись толку, догадывался, что его слуга или въ гостяхъ, или спитъ непробуднымъ сномъ. "Экой болванъ!" ворчалъ Александръ Михайловичъ и плелся съ Чистыхъ Прудовъ на Прѣсню, ночевать къ своему пріятелю, Верховцеву, такому же чудаку, какъ онъ. На слѣдующій день Панкратъ объяснялъ, что точно вздремнулъ: "день деньской сидишь все одинъ да одинъ -- читать я не умѣю -- вѣдь со скуки и дрема одолѣетъ!" говорилъ Панкратъ. Такой доводъ совершенно обезоруживалъ Александра Михайловича. "Надо мнѣ свой ключъ завести", замѣчалъ онъ. Случалось и того хуже въ тѣ дни, когда баринъ уходилъ изъ дому съ утра, прежде чѣмъ слуга успѣвалъ протопить печи. Слуга уйдетъ, бывало, въ свою очередь и, хотя вернется раньше барина, разочтетъ, что поздно, что усталъ, что топить печи не время, и преспокойно заляжетъ спать. Александръ Михайловичъ являлся ночевать на нетопленную квартиру.
-- Панкратъ; что это у насъ такъ холодно? спрашивалъ онъ.
-- Это вы съ надворья такъ, должно быть, настыли. Я васъ шубой накрою, отвѣчалъ Панкратъ и на слѣдующее утро ни свѣтъ -- ни заря такъ нажаривалъ печи, что Александръ Михайловичъ просыпался съ головною болью.
-- А ты... того... опять нажарилъ; у меня, по твоей милости, голова разболѣлась! говорилъ онъ своему камердинеру.
-- Это -- воля ваша-съ, а я въ самую въ лепорц і ю истопилъ, отвѣчалъ Панкратъ.
-- Ну, хорошо! вотъ сдѣлай-ка ты это еще разъ, я тебя со двора вытолкаю. Слышишь?
Панкратъ не только слышалъ, но даже привыкъ слышать угрозы, безплодно повторявшіяся цѣлыхъ десять лѣтъ сряду. Отставки онъ не получилъ и взялъ ее самъ. Нашлись люди, позавидовавшіе счастью Хруслова и пожелавшіе переманить его слугу: въ одно прекрасное утро слуга объявилъ, что ему "выходитъ мѣсто повыгоднѣе", и простился съ своимъ бариномъ.
На замѣчанія о неблагодарности Панкрата, польстившагося на лишнихъ двадцать цѣлковыхъ въ годъ, Александръ Михайловичъ отвѣчалъ:
-- Что жь тутъ за диковина! Всему своя цѣна. За двадцать тысячъ иной отца роднаго продастъ. Меньше возьметъ-съ.
Черезъ мѣсяцъ Панкрата прогнали съ выгоднаго мѣста, и онъ, какъ ни въ чемъ не бывало, вернулся на прежнее, менѣе выгодное, но болѣе прочное.