-- Какъ изволили почивать на новосельѣ, матушка барыня?
Юлія замѣтила слезы на ея глазахъ.
-- Спасибо, Дуняша, сказала она:-- только зачѣмъ же ты меня встрѣчаешь слезами? Это нехорошо!
-- Что дѣлать, матушка? Съ собой не совладаешь, отвѣчала Дуняша, совсѣмъ расплакавшись.-- А вы ужь на мнѣ не взыщите, бога-ради.
-- Ну, полно, Дуняша. Ты знаешь, покойница тетушка о тебѣ не забыла, и ты обезпечена на всю жизнь. Вѣдь у тебя и отпускная есть, не правда ли?
-- Есть-то -- есть; да что мнѣ въ ней? сказала Дуняша.-- Вы ужь не оставьте меня... Коли милость ваша будетъ, позвольте мнѣ остаться здѣсь... хоть на время.
Судьба Дуняши была дѣйствительно обезпечена Ириной Ѳедоровной, но старая горничная принадлежала къ тому вымирающему у насъ поколѣнію слугъ, которыхъ вся жизнь -- подвигъ самоотверженія и преданности. Дуняша привыкла жить не для себя, а для своей барыни и, похоронивъ ее, спрашивала себя: "Кому я теперь нужна? Изъ чего буду хлѣбъ ѣсть?" Покойница оставила ей небольшую сумму денегъ и весь свой гардеробъ. Но къ чему все это Дуняшѣ? Она вѣкъ свой проходила бы въ узенькомъ черномъ платьѣ, въ которомъ всѣ жители басманной давнымъ-давно привыкли видѣть ея длинную, худощавую фигуру. Есть у нея и чепецъ, который она надѣваетъ только по воскресеньямъ, отправляясь къ обѣднѣ (въ будни Дуняша просто подбирала подъ роговую гребенку жиденькую косичку сѣдыхъ волосъ), а всѣ остальныя сокровища она бы съ радостью отдала за право дожить свой вѣкъ въ той свѣтёлкѣ туренинскаго дома, въ которой даромъ погибла ея молодость и увяла замѣчательная нѣкогда красота. Въ понятіяхъ доброй служанки цѣлыя 30 лѣтъ, которыя она прожила въ этой свѣтёлкѣ, не давали ей права въ ней умереть. О такомъ недосягаемомъ счастьѣ она и не мечтала и рѣшилась просить только о томъ, чтобъ ей позволено было остаться... на время.
-- Очень рада, сказала Юлія.-- Да куда же ты собираешься послѣ? Въ подмосковную, съ Ильей Ѳедоровичемъ и Марьей Ѳедоровной, что ли?
Дуняша молчала и, опустивъ голову, перебирала концы своего платка.
-- Что жь ты не отвѣчаешь, Дуняша?