Имя Ивана Иваныча, человѣка маленькаго, затертаго и робкаго, первое навернулось на языкъ недовольнаго старика; но въ сущности, изъ всѣхъ прихлебателей туренинскаго дома никто менѣе Ивана Ивановича не заслуживалъ упрека въ неблагодарности. Онъ около 18-ти лѣтъ прожилъ у Турениныхъ, это -- правда, но ничѣмъ не былъ имъ обязанъ. Лучшіе годы своей жизни онъ посвятилъ воспитанію Артемія и добросовѣстно, какъ только умѣлъ, выполнилъ свою обязанность; а уѣхалъ Артемій за границу -- онъ покинулъ домъ, не предъявляя своихъ правъ на обѣщанную ему нѣкогда пожизненную пенсію и даже не дополучивъ цѣлой половины слѣдовавшаго ему жалованья. О счетахъ своихъ съ Турениными онъ никогда не говорилъ; о нихъ зналъ только одинъ Александръ Михайловичъ, доставившій ему мѣсто преподавателя русскаго языка въ одномъ изъ московскихъ уѣздныхъ училищъ. Казеннымъ жалованьемъ да кой-какими уроками сталъ подъ старость пробавляться Иванъ Ивановичъ и долго не унывалъ. Несмотря на то, что ему уже было подъ пятьдесятъ, когда уѣхалъ Артемій, онъ еще разсчитывалъ на свѣтлую будущность. Давно посѣдѣвшій, пожелтѣвшій, высохшій и отъ природы надѣленный невзрачной, длинноносой фигурой, онъ, конечно, мечталъ не о женитьбѣ; да и поздно ему было наживать новыя привязанности. Сердце его, исполненное преданности и любви, безраздѣльно принадлежало Артемію; къ нему привязался Иванъ Ивановичъ съ отцовскою нѣжностью, вокругъ него сгруппировалъ всѣ свои надежды. Неболѣе какъ на два года уѣзжалъ за границу молодой Туренинъ, а по прошествіи этихъ двухъ лѣтъ опять къ нему долженъ былъ поступить старый дядька, для котораго, конечно, еще слѣдовало придумать должность... Но объ этомъ мало заботился Иванъ Ивановичъ: онъ готовъ былъ идти въ конторщики, въ ключники -- все равно, лишь бы жить при своемъ воспитанникѣ; а тамъ... женится Артемій, пойдутъ дѣти, ихъ выняньчаетъ Иванъ Ивановичъ, будетъ ихъ дядькой, какъ былъ дядькой ихъ отца. Но прошло не два года, а шесть, восемь, десять лѣтъ: будущій отецъ семейства все не возвращался на родину; дѣло дошло до того, что ему почти не къ чему было и возвращаться.
Иванъ Ивановичъ запилъ съ горя!
Занятый казенными и частными уроками, онъ еще кое какъ воздерживался въ будни; но рѣдкое воскресенье и рѣдкій праздникъ не былъ онъ пьянъ.
-- Смотри, братъ, ты никакъ попивать начинаешь! Самъ, я чай, знаешь, что въ этомъ толку мало, уже не разъ замѣчалъ ему Илья Ѳедоровичъ, къ которому онъ въ извѣстные дни являлся съ поздравленіями. Старый дядька сперва конфузился и молчалъ, а потомъ отвыкъ конфузиться, но продолжалъ молчать... Онъ вообще говорилъ мало: "у него голосъ заржавѣлъ", съострилъ кто-то на его счетъ.
День рожденья Артемія онъ сталъ праздновать съ утра. Зазвавъ съ собою въ трактиръ такого же горемыку, какъ онъ -- драгоцѣннаго человѣка, умѣвшаго безропотно выслушивать всѣ возможныя повторенія объ Артеміи, Иванъ Ивановичъ, за стаканомъ пунша, въ двадцатый разъ прочелъ ему письмо, еще за три года тому назадъ полученное отъ милаго воспитанника... Они погоревали вмѣстѣ, потомъ еще разъ прочли письмо, потомъ еще спросили пуншу...
Такъ незамѣтно прошло утро, и уже начали ударять къ вечернѣ, когда Иванъ Ивановичъ явился въ флигель туренинскаго дома.
Тутъ ему готовился неожиданный ударъ.
Надобно сказать, что у Турениныхъ всѣ домашніе его любили. Проживши съ нимъ 18 лѣтъ подъ одною кровлею, никто отъ него не слыхалъ непріятнаго слова; напротивъ; старые слуги, въ родѣ Захара Архипыча, не могли достаточно нахвалиться его учтивостью и ласковымъ обхожденіемъ (онъ и Артемія пріучилъ ихъ уважать); казачки и сѣнныя дѣвочки, непереводившіеся въ домѣ, души не чаяли въ Иванѣ Ивановичѣ, который постоянно одѣлялъ ихъ яблоками и пряниками и вообще баловалъ.
Одна изъ этихъ баловницъ сторожила приходъ стараго дядьки, чтобъ порадовать его доброй вѣстью, и едва онъ вступилъ въ переднюю, подвернулась къ нему и торопливо объявила:
-- Молодой баринъ пріѣдетъ-съ!