Марья Ѳедоровна слегла вскорѣ послѣ похоронъ Ильи Ѳедоровича и не оправлялась. Опасности, правда, не было; но скудныя умственныя способности бѣдной старухи гасли со дня на день. Память стала ей измѣнять дотого, что она частёхонько не узнавала домашнихъ. Случалось даже, что ея слова отзывались совершеннымъ безуміемъ. Она спрашивала, напримѣръ: "скоро ли пріѣдетъ сестра Ирина Ѳедоровна, и правда ли, что она выходитъ замужъ за живописца?" Живописцемъ она называла фотографа, который, по изъявленному ею желанію, являлся снимать портретъ съ Ильи Ѳедоровича, когда онъ лежалъ въ гробу. Богъ знаетъ, почему физіономія этого человѣка поразила Марью Ѳедоровну и она часто говорила о немъ въ бреду. Замѣчательно также, что она никогда не упоминала о самомъ Ильѣ Ѳедоровичѣ, котораго фотографическій портретъ постоянно висѣлъ у ней передъ глазами. Юлію она всегда узнавала и обыкновенно заговаривала съ ней объ Артюшѣ, но несвязно и безсмысленно. Видно было, однако, что незадолго передъ болѣзнею у ней крѣпко засѣла въ голову мысль женить племянника на богатой вдовѣ.
Но всего яснѣе и постояннѣе сказывалось въ ней чувство самосохраненія, которое мало по малу развилось до крайнихъ предѣловъ мнительности. Она стала всего на свѣтѣ бояться, на все жаловаться, всѣхъ подозрѣвать въ нерадѣніи къ ея здоровью, даже въ покушеніи на ея жизнь...
И для нея самой, и для другихъ это было худшей, тягостнѣйшей стороной ея болѣзненнаго состоянія. Трудно себѣ представить, чего натерпѣлась, черезъ какія мытарства прошла бѣдная Ганя. Марья Ѳедоровна боялась простуды, и Ганя по цѣлымъ днямъ не отходила отъ грѣлки, безпрестанно согрѣвая и собственныя руки, и тѣ вещи, до которыхъ должна была прикоснуться старушка -- ложку, стаканъ, носовой платокъ... "У тебя руки остыли", говорила больная слабымъ голосомъ, и она опять обращалась къ грѣлкѣ, которая такъ и не выносилась изъ комнаты. Въ этой комнатѣ нетолько тщательно поддерживалась тепличная температура, но еще, вдобавокъ, ни днемъ ни ночью не открывались ставни. Марья Ѳедоровна, у которой никогда не болѣли глаза, заладила, что они у нея воспалены, надѣла зеленый зонтикъ и стала жаловаться на дневной свѣтъ. И Ганя отказалась отъ дневнаго свѣта, и зажгла неугасаемую лампу, тускло свѣтившую изъ-подъ двойнаго колпака. Въ темной комнатѣ, отъ бездѣйствія и скуки еще болѣе, чѣмъ отъ слабости, больная принималась дремать по десяти разъ на день, вслѣдствіе чего плохо спала по ночамъ, такъ что безсмѣнная ея сидѣлка, Ганя, ни днемъ ни ночью не знала покоя. Наконецъ, Марья Ѳедоровна не принимала ни лекарства, ни пищи, которыхъ бы предварительно при ней не отвѣдала ея крестница. Все казалось вреднымъ больной старухѣ, всѣмъ хотѣли ее разстроить, извести... Но когда эти подозрѣнія стали обнаруживаться въ отношеніи къ самой Ганѣ, она пришла въ отчаяніе. Александръ Михайловичъ, напротивъ, обрадовался этому обстоятельству и воспользовался имъ, чтобы спасти бѣдную дѣвушку: она недолго выдержала бы ту жизнь, на которую хотѣла себя обречь.
Пригласили сердобольную, и Марья Ѳедоровна пріутихла, успокоилась замѣтно... Этого результата, конечно, желали; однако, сначала онъ оскорбилъ Ганю: она была вправѣ разсчитывать по крайней мѣрѣ на ту долю довѣрія, которую могло внушать постороннее лицо. Но когда, по прошествіи какихъ нибудь десяти дней, оказалось необходимымъ смѣнить то постороннее лицо, которому только на первыхъ порахъ посчастливилось, а потомъ довелось, какъ Ганѣ, вытерпѣть всѣ привередничанья Марьи Ѳедоровны -- то стало ясно, что старушка скучаетъ, приглядѣвшись къ лицамъ, что ея капризная болѣзнь не терпитъ скуки и привычки... Сидѣлки стали смѣняться еженедѣльно, и весь домъ отдохнулъ. Ганя могла изрѣдка входить къ больной, не возбуждая въ ней ни гнѣва, ни радости. Даже иногда Марья Ѳедоровна заговаривала съ ней о погодѣ, объ Юліи, о воспаленіи въ глазахъ, но чаще несла безсмыслицу.
Александръ Михайловичъ бывалъ ежедневно. Всякій разъ, какъ его узнавала старушка, она его спрашивала, давно ли онъ изъ Разсказова. Поѣздка его въ подмосковную относилась еще къ тому времени, когда Марьѣ Ѳедоровнѣ несовершенно измѣнили память и разсудокъ.
Кромѣ Хруслова, о больной навѣдывались Авдотья Михайловна, Юлія и Костевичъ, но рѣдко, очень рѣдко. Не дотого было каждому изъ нихъ.
Авдотья Михайловна, сама -- человѣкъ хворый и немолодой, переселилась куда-то къ драгомиловскому мосту и не могла тратиться на извощиковъ.
Юлія Николаевна провела зиму на балахъ и вечерахъ, у себя принимала, хозяйничала; своими обожателями не хвастала потому только, говорила она, что не стоило хвастать; но все таки удѣлила имъ болѣе времени, чѣмъ умирающей тёткѣ.
Костевичъ писалъ драму къ бенефису какого-то второстепеннаго актера. "Въ ней аристофановскимъ смѣхомъ, который невольно сообщится публикѣ", были осмѣяны представители современной литературы.
Словомъ, у всякаго была своя забота и, всѣми забытая, доживала свой вѣкъ Марья Ѳедоровна Туренина въ даровомъ углу туренинскаго дома.