-- Это, батюшка, покойнаго Ивана кондитера -- сынъ.
-- Какъ покойнаго? и онъ умеръ?
-- Какъ же-съ. Вотъ пятый годъ пошелъ.
Все это было грустно, хотя отчасти и предвидено. Живя заграницей, Артемій рѣдко получалъ письма отъ своихъ, и эти письма не изобиловали подробностями. "Pourquoi chagriner Артюша?" говаривала обыкновенно Марья Ѳедоровна и настаивала на томъ, чтобы ему отписывали только о самыхъ крупныхъ событіяхъ, да и тѣ сообщались ему въ превратномъ видѣ. Продавалось, напримѣръ, имѣніе съ молотка -- и Илья Ѳедоровичъ очень чистосердечно увѣдомлялъ сына, что денегъ отъ продажи очистится достаточно на выгодное предпріятіе, которое съ лихвою вознаградитъ за потерю какого нибудь Васильевскаго, или Никольскаго. Плохо этому вѣрилъ Артемій, потому что отца своего зналъ и все-таки ни гроша не получалъ изъ дому; но обратиться за провѣркою отцовскихъ показаній къ Хруслову, или другому вѣрному человѣку -- было не въ его характерѣ, и жилъ онъ со дня на день, зная,-- что дѣла разстроены, но никакъ не предвидя окончательнаго раззоренія. Даже и послѣ того, какъ Илья Ѳедоровичъ объяснилъ ему о необходимости задержать деньги, оставленныя Ириной Ѳедоровной, Артемій продолжалъ разсчитывать на Разсказово, то-есть, на состояніе въ полмильйона, и не боялся вступать въ долги. Жить разсчетливо онъ не умѣлъ. Когда стали подходить къ концу деньги, на первыхъ порахъ полученныя изъ дому, онъ легко нашелъ занять, какъ русскій баричь, много тратящій и, повидимому, богатый. Первые свои долги онъ даже уплатилъ, потому что счастливо игралъ въ рулетку, и еще занялъ... Но по мѣрѣ того, какъ утрачивалась надежда на скорое полученіе денегъ изъ Россіи, онъ старался сократить свои расходы и подъ конецъ уже кое какъ перебивался съ долгами то игрою, то уроками англійскаго языка. Получивъ вмѣстѣ и извѣстіе о смерти отца, и пять тысячъ, высланныя ему стараніями Александра Михайловича и Юліи, онъ собрался въ путь, но занемогъ и только къ веснѣ сталъ поправляться. Во время болѣзни и медленнаго выздоровленія особенно горькою показалась ему жизнь на чужбинѣ, и сильно пробудилось въ немъ желаніе возвратиться домой. Расплатившись съ самыми спѣшными долгами, онъ отправился моремъ до Одессы, изъ Одессы ѣхалъ, нигдѣ не останавливаясь, и только приближаясь къ Москвѣ, почувствовалъ, что на него повѣяло роднымъ воздухомъ. Невыразимою грустью и мучительнымъ ожиданіемъ наполнилось его сердце. Онъ чего-то смутно боялся, чего-то страстно желалъ. То ему представлялось, какъ отецъ его лежалъ въ гробу подъ золотой парчей, и какой у него былъ желтый цвѣтъ лица; то онъ мысленно переносился въ комнату Марьи Ѳедоровны: старушка сидитъ за вязаньемъ, и Ганя съ нею, и обѣ вскрикиваютъ при его появленіи... Да ужь, полно, жива ли Марья Ѳедоровна? Живы ли тѣ старые служители, къ добрымъ лицамъ которыхъ онъ съизмала привыкъ? А Ганя -- обрадуется ли ему? Какъ-то они встрѣтятся послѣ десятилѣтней разлуки?
И вотъ Артемій дома; но не встрѣчаютъ его ни Ганя, ни Марья Ѳедоровна, ни даже оставленные имъ старые служители...
-- Чѣмъ нездорова тётушка? спросилъ онъ.
-- Очень слабы-съ, отвѣчала молодая горничная.
-- Точно такъ, вмѣшался Захаръ Архипычъ.-- Часто въ забытіи находятся; даже и наяву все больше своими представленіями руководствуютъ.
Изъ этого отзыва, въ которомъ ясность была принесена на жертву краснорѣчію, Артемій понялъ только, что болѣзнь Марьи Ѳедоровны серьёзнѣе, чѣмъ ему показалось со словъ попавшейся ему навстрѣчу незнакомой дамы.
Явилась Дуняша со слезами и радостными восклицаніями.