-- Вы хотѣли быть сегодня у Марьи Павловны, дядя, спросилъ онъ, закуривая папироску.-- Что жъ были?
-- Былъ.
-- Сказали ей что я здѣсь?
-- Сказалъ.
-- Я желалъ бы знать какъ она приняла это извѣстіе?
Графъ помолчалъ, покряхтѣлъ. Онъ готовился на длинный и подробный разказъ, началъ наконецъ, и ничего не забылъ: и игру въ шахматы, и апатичное расположеніе духа Марьи Павловны, и какъ ее поразило извѣстіе о пріѣздѣ мужа Онъ старался угадать какое дѣйствіе производили эти подробности на Образцова; но угадать впечатлѣнія Образцова было трудное дѣло. Слушая графа, онъ чертилъ карандашомъ квадратики на клочкѣ бумаги; графъ не спускалъ глазъ съ его блѣднаго, рябоватаго лица, обращеннаго къ нему въ профиль. Было что-то сухое въ выраженіи, и взглядъ смотрѣлъ холодно и неуловимо. Бѣлокурые, мягкіе и не густые волосы были приподняты вверхъ и вились.
Графъ помолчалъ, подождалъ отзыва на свой разказъ, и не получивъ никакого, началъ опять:
-- Если она была виновата предъ тобой, то вина ея такого рода что ее можно простить.
-- Она ни въ чемъ предо мной не виновата, отвѣчалъ Образцовъ, положивъ карандашъ на столъ и опрокидываясь въ кресла -- Она была бы славная женщина, еслибъ вліяніе ея матери не уничтожило въ ней всякую самостоятельность. Главный виновникъ -- я! Я не сумѣлъ одолѣть этого проклятаго вліянія и оставилъ ее сгоряча. Я не разъ въ этомъ раскаивался. Но вернуться назадъ не рѣшился.
-- Гм!... напрасно; эта женщина мягкій воскъ.