-- А вы, я слышалъ, собираетесь за границу? спросилъ Образцовъ.
-- Да, перемѣна, знаете, иногда необходима. Перемѣна жизни, мнѣ кажется, измѣняетъ иногда и людей... не правда ля?
-- Я нахожу что вы и такъ измѣнилась, не выѣзжая изъ Москвы.
-- Къ лучшему или къ худшему? спросила она, слегка улыбаясь.
-- Вы измѣнились.... вотъ все что я пока могу сказать.
Графъ, обрадованный что разговоръ завязался, всталъ и подошелъ къ столовымъ часамъ, потомъ къ висящей на стѣнѣ фотографіи, останавливался и разсматривалъ ихъ какъ будто видѣлъ въ первый разъ. Однако разговоръ опять прекратился. Марья Павловна, которая ожидала другаго отвѣта отъ мужа, не отозвалась на его слова, наклонила опять голову надъ Иллюстраціей и замолчала.
Ея выдержка начинала сокрушать надежды Образцова и всѣ его соображенія относительно будущаго примиренія. Она или мстила за себя или дошла до послѣдней степени равнодушіе, и онъ на нее глядѣлъ съ возбужденнымъ любопытствомъ. Но Марья Павловна ждала другаго взгляда, ждала слова, хоть слова упрека, которое разбило бы между на на ледяную преграду. Внѣшнее спокойствіе и необщительность мужа ее раздражали, оскорбляли. Она уже не играла роли и была холодна, потому что у ней было смертельно холодно на сердцѣ.
Человѣкъ подалъ чай, а за намъ сама Аяпсья Ѳедоровна вошла съ банкой варенья и поставивъ ее на столъ, сказала любезно мужу и женѣ:
-- Прошу отвѣдать: морошка. Сама варила. Признаюсь, не надѣялась что вы будете ее кушать вмѣстѣ.
Оба опустили съ досады глаза свои на чашки.