Слезы облегчили мое сердце, я ожила. Прояснилось и лицо Оли. Ей было неловко въ нарядѣ, но Володя взялъ ея руку и снова просилъ не переодѣваться.
Онъ держалъ въ первый разъ женскую руку въ своей и не рѣшался ее выпустить.
-- Чѣмъ же тебя угостить? спросила я.-- Я бы велѣла подать самоваръ, да боюсь.
-- Нечего бояться, я пойду разпоряжусь, подхватилъ Володя.-- Люди не выдадутъ.
Надо сказать что люди насъ любили, Виктора въ особенности. Они искусно скрывали отъ господъ его частыя отлучки изъ дому, куда онъ возвращался не рѣдко позднею ночью. Прислуга знала что малѣйшее измѣненіе въ домашнемъ порядкѣ навлечетъ на насъ большія непріятности, и потаму мы могли разчитывать что наша тайна не будетъ выдана.
Въ нашей тюрьмѣ устроился маленькій пиръ. На столѣ появилась лампа, а около самовара подносъ съ сладкими пирожками.
До тѣхъ поръ Володя избѣгалъ женскаго общества не потому что не любилъ, а потому что дичился его. И вотъ онъ между двухъ молодыхъ дѣвушекъ, и извѣстнаго рода короткость, установленная родствомъ и временемъ, даетъ ему право завладѣть Олиной рукой и поцѣловать меня по-братски.
-- Какъ хорошо здѣсь! говорилъ онъ.-- Надо же было сегодня пропасть моей спичечницѣ, а имъ уѣхать на вечеръ!
-- Володя! а на балахъ ты ухаживаешь за какой-нибудь дѣвушкой? спросила я.
-- Ахъ! нѣтъ! ты знаешь что и на балы я ѣзжу нехотя. То ли дѣло короткость вотъ какъ съ вами.