Володя не настаивалъ, я же долго за полночь еще думала о его словахъ. Мое праздное воображеніе было чрезвычайно занято новыми моими отношеніями къ Виктору. Я рѣшилась объясниться съ нимъ и довести его до раскаянія, но не ласковымъ словомъ, а холодностью. Отъ этого объясненія отвлекло меня неожиданное обстоятельство. Утромъ княгиня получила записку, и прочитавъ ее, сказала намъ:
-- Одѣньтесь. Мы поѣдемъ къ вашей теткѣ Прасковьѣ Александровнѣ Кречетовой. Она пріѣхала въ Москву и желаетъ васъ видѣть. Ваша мать была очень дружна съ нею.
Я помнила смутно имя Прасковьи Александровны, и сама не знаю почему оно меня обрадовало, почему не представило моему воображенію образа одной изъ тѣхъ важаыхъ и неприступныхъ тетокъ которыхъ судьба посылала въ наказаніе нашему поколѣнію.
Прасковья Александровна была вдова, и послѣ пятнадцатилѣтняго пребыванія въ деревнѣ переселилась въ Москву, чтобы довершить воспитаніе своихъ дѣтей.
Я никогда не забуду нашей первой встрѣчи. Мы вошли въ небольшой домъ, убранный безъ малѣйшей роскоши, во чистенькій и свѣтлый. Высокая, полная, сорокапятилѣтняя женщина вышла къ намъ на встрѣчу, переваливаясь съ ноги на ногу. Ея кругловатое, оживленное привѣтливою улыбкой лицо сохранило безупречно красивыя черты. Она не носила чепца и зачесывала вгладъ черные, глянцовитые волосы.
-- Кузина! здравствуйте! сказала она, обнимая княгиню.-- Ахъ, Боже мой! это Машины дочери?... Какъ эта-то на нее похожа!
Она указала на Олю и перецѣловала насъ обѣихъ.
-- Ну, душеньки, полюбите меня.... А вы ужь теперь мнѣ милы.... Мои къ сожалѣнію имъ не пара, еще малы.
Прасковья Александровна говорила громко, звучнымъ голосомъ, улыбаясь, и въ каждомъ движеніи, въ каждомъ словѣ отряжалась ея дѣтски-ласковая душа.
Она представила намъ своихъ дѣтей, и заговорила о смерти мужа, котораго горячо любила, и вдругъ обтерла градомъ текущія слезы и обратилась ко мнѣ: