Странная вещь! вовсе не зная своего языка и воспитанная Француженками, я однако выходила изъ себя когда онѣ бранили Россію, и помню что повторяя географическій урокъ, говорила возвышая голосъ и съ нѣкоторымъ паѳосомъ: La Russie: Cet immense Empire, le plus vaste de l'univers, occuoe la neuvième partie de la terre habitable....
Я живо помню худое и всегда серіозное лицо бабушки. Она какъ будто все дѣлала по обязанности, по заказу, и дѣтей выростила, и пила и ѣла и жила по заказу, не внося ни во что частичку собственнаго удовольствія. Бѣдная бабушка! Ея сухая природа дошла, силой обстоятельствъ, до чисто-механическаго прозябанія. Одно лишь существо вызывало въ ней рѣдкія проявленія нѣжности, сынъ ея, добрый и ограниченный малый. Бабушка брала его иногда за голову и цѣловала.
Разставаясь съ жизнію она не изъявила сожалѣнія. Ея лицо, какъ и всегда, выражало одно чувство, которое можно передать въ дзухъ словахъ: такъ надо. Исполнивъ предсмертный обрядъ, она благословила насъ и поручила попеченію тетки.
Домъ Ижорскихъ былъ огроменъ, настоящій барскій домъ, со значительнымъ числомъ пріемныхъ комнатъ. Большая часть жилыхъ была завалена изломанною мебелью, старыми портретами и картинами безъ рамъ. Оля и я жили на верху въ одной комнатѣ, гдѣ стояли двѣ кровати, старый диванъ съ огромною деревянною спинкой, овальный столъ и нѣсколько плетеныхъ стульевъ. Отъ голыхъ стѣнъ давно запертой и натопленной комнаты пахло сырою землей. Мы сѣли на диванъ и заплакали.
Олѣ только-что минуло тринадцать лѣтъ. Она была хороша какъ ангелъ, не подозрѣвая что хороша. Ослѣпительная бѣлизна словно отражала ея душевную чистоту. Себя я ломило высокою, стройною, живою какъ ртуть, дѣвочкой...
Порядокъ вседневной жизни никогда не измѣнялся въ домѣ Ижорскихъ.
По утру князь читалъ политическіе журналы и ѣздилъ съ визитами. За обѣдомъ онъ разказывалъ городскія новости, когда былъ въ духѣ. А вечеромъ онъ и тетка играли въ карты у себя или въ гостяхъ. Что касается до нея, она не любила ни свѣта, ни картъ; она ничего не любила, но выучилась играть въ угоду мужу и поддерживала знакомства которыя были ему пріятны. По утрамъ она выѣзжала рѣдко, и брала насъ иногда съ собой къ роднымъ, но вечера мы проводили всегда дома, въ нашей комнаткѣ Ra верху.
Пріемные дни мы любили. Насъ тѣшило какъ дѣтей измѣненіе во вседневной жизни, хотя мы собственно не принимали участія въ общемъ удовольствіи. Всѣ гости безъ исключенія сидѣли за карточными столами и я не помню появленія несморщеннаго лица на этихъ вечерахъ. Въ какую бывало сторону ни обернешься, непремѣнно увидишь лысый затылокъ надъ парой крупныхъ эполетъ, или широкоплечую толстую даму съ чепцѣ. Иногда она наводила на насъ лорнетъ, осматривала съ ногъ до головы и продолжала играть. А мы съ Олей ходимъ бывало вдоль освѣщенныхъ комнатъ, болтая вполголоса. Я ей разказывала романъ который собираюсь написать и въ которомъ играю сама главную роль, а она слушаетъ терпѣливо; или я молчу и мечтаю,-- и Боже мой! Сколько романовъ не сочиненныхъ, а предугаданныхъ, сколько житейскихъ романовъ создавались сами собой въ моемъ воображеніи! Перомъ ихъ не напишешь и словомъ не перескажешь! Нѣтъ человѣка который не родился бы лирикомъ, и настоящаго лиризма не ищите тамъ гдѣ его обуздываютъ риѳмой. Настоящій лиризмъ вырывается самъ собой, въ минуты страсти, гнѣва, радости, въ жалобахъ и бредняхъ молодаго воображенія....
По пріемнымъ днямъ, разливала чай въ особенной комнатѣ компаньйонка книгини, Надежда Павловна. Я увѣрена что компаньйонки вымрутъ вмѣстѣ съ крѣпостнымъ правомъ. Надежда Павловна была, какъ и всѣ почти компаньйонки старыхъ временъ, некрасивая старая дѣва съ претензіями на молодость и на замужество. Она привыкла унижаться предъ людьми высшаго общества, но съ другими оказывала спѣсь и крайнюю обидчивость. Вотъ мы, бывало, и соберемся около чайнаго стола, я съ сестрой, Володя и Викторъ, уже носившіе студенческіе мундиры.
Наши отношенія были далеко не родственныя. Ижорскіе умѣли установить между нами ту натянутость и холодность которая вѣяла отъ ихъ дома, отъ нихъ самихъ и отъ всего имъ близкаго. Съ Володей и Викторомъ мы не видались иначе какъ за обѣдомъ и за вечернимъ чаемъ, въ присутствіи ихъ родителей, и наши бесѣды ограничивались пустыми и холодными фразами. Володя, здороваясь съ нами, цѣловалъ у насъ руку, а Виктору приказано было съ дѣтства церемонно раскланиваться и звать насъ по имени и отчеству.