Мы провели ужасную ночь. Болѣе всего меня мучило непріятное положеше въ которое я поставила Прасковью Александровну. Я знала что ее не пощадитъ дядя и что насъ лишатъ тѣни счастія и свободы которой мы были ей обязаны.
Я волновалась, плакала, металась изъ угла въ уголъ проклиная Надежду Павловну и придумывала средства одно другаго нелѣпѣе чтобъ уйти отъ семейной драмы. Оля совсѣмъ растерялась и сидѣла неподвижно на кровати, блѣдная какъ полотно. У ней вырывались иногда воскищанія:
-- Ахъ! Юлія! вотъ до чего насъ довела твоя отчаянная голова.-- Или:-- Возможно ли было на это идти? Ужели ты не подумала что они могутъ объ этомъ узнать?
Къ утру я утомилась и задремала въ креслахъ, но и во снѣ меня преслѣдовали грозное лицо дяди, ненавистное лицо
Надежды Павловны и мысль о разлукѣ съ Прасковьей Александровной.
-- Юлія! Юлія! крикнула вдругъ Оля.-- Проснись, прочти!
Я вскочила. Сестра дрожащею рукой подала мнѣ записку.
Со страха и въ просонья я не скоро поняла ни содержаніе записки, ни даже отъ кого ее принесли. Прасковья Александровна писала что графъ Р. сдѣлалъ мнѣ предложеніе и что она вмѣстѣ съ нимъ пріѣдетъ къ княгинѣ за ея согласіемъ, въ моемъ же она не сомнѣвалась.
Я вскрикнула:
-- Оля! мы спасены! и подумала: а Викторъ?