Голосъ старухи мнѣ казался эхомъ общественнаго мнѣнія, и я признаюсь, къ моему стыду, что отзывъ молодаго человѣка уязвилъ мое самолюбіе болѣе нежели чувство женскаго достоинства. Слѣдующіе дни я не выѣзжала, не принимала никого, подъ предлогомъ нездоровья, но обдумывала какъ бы за себя отомстить. Неизвѣстно чѣмъ бы разрѣшился вопросъ, еслибъ объемистое письмо Виктора не дало совершенно другаго оборота моимъ мыслямъ.
"Вчера, писалъ онъ, я вернулся домой въ шестомъ часу, утомленный, отуманенный ночною оргіей; и Богъ знаетъ почему меня преслѣдовало цѣлый день воспоминаніе о нашемъ послѣднемъ свиданіи на дачѣ. Что, кажется, общаго между нимъ и безумною оргіей? И почему мнѣ такъ отрадно, такъ дорого отдохнуть на этомъ воспоминаніи? Нѣсколько мѣсяцевъ прошло съ тѣхъ поръ, но въ васъ, я увѣренъ, ничто не измѣнилось, и мнѣ живо представляется блѣдное лицо подернутое тихою грустью, и я безпрестанно слышу вашъ смущенный и милый голосъ. Я вижу васъ въ семейномъ кружкѣ, угадываю о чемъ вы бесѣдуете наединѣ съ вашею сестрой, и чувствую что я еще не совсѣмъ пропалъ, потому что сердце такъ и рвется къ вамъ..."
Затѣмъ слѣдовала исповѣдь безпорядочной жизни, которая ему мѣшала заниматься добросовѣстно дѣломъ.
Давно уничтожила я это письмо, но еслибъ оно чудомъ воскресло изъ пепла, я бы и теперь не перечла его равнодушно, такъ сильно подѣйствовало оно на меня. Я его читала ежедневно, то съ радостью, то со слезами, то краснѣя мелочнаго чувства которое меня такъ недавно тревожило, и въ моей жизни совершился переломъ. Забота о мирскихъ толкахъ была забыта, была забыта и боль оскорбленнаго самолюбія. Все замолкло во мнѣ кромѣ свѣтлаго, теплаго чувства, вызваннаго сознаніемъ что я любима, и надеждой что любовь его ко мнѣ спасетъ Виктора отъ паденія. Я хотѣла себя убѣдить и убѣдила что чувство основанное на нравственныхъ началахъ не можетъ оскорбить честныхъ понятій, или бросить тѣни на мои отношенія къ мужу, и начала переписку съ Викторомъ.
Я полюбила уединеніе и сказала прямо графу что свѣтъ мнѣ надоѣлъ и что я желала бы ограничиться кружкомъ его пріятелей. Онъ не сдѣлалъ мнѣ никакого замѣчанія, не выразилъ ни малѣйшаго удивленія на счетъ быстрой перемѣны совершившейся въ моихъ вкусахъ и привычкахъ и предоставилъ мнѣ полную свободу. Онъ самъ съ нѣкоторыхъ поръ отказался совсѣмъ отъ свѣта; все его вниманіе было обращено на проектъ который онъ составлялъ о желѣзныхъ дорогахъ, съ цѣлью представить его правительству.
Проектъ сдѣлался предметомъ всѣхъ его разговоровъ и заботъ. Не проходило дня чтобъ онъ не придумывалъ измѣненій въ планѣ задуманномъ наканунѣ; нерѣдко онъ вставалъ на разсвѣтѣ и съ лихорадочнымъ рвеніемъ принимался за перо.
Разъ къ намъ собрались гости; онъ разговорился о своемъ проектѣ въ темныхъ, непонятныхъ выраженіяхъ. Всѣ слушали молча и переглядываясь. Я боялась шевельнуться, и холодный потъ выступалъ у меня на лбу. Графъ говорилъ долго, долго, и слова его становились все безсмысленнѣе; наконецъ онъ объявилъ что тотъ кто не раздѣляетъ его мнѣнія обязанъ драться съ нимъ черезъ платокъ.
Бросились за докторомъ. Въ ночь нервное состояніе разрѣшилось полнымъ сумашествіемъ. Я не отходила отъ больнаго и старалась подавить чувство страха когда онъ снималъ крѣпко мою руку въ своей, останавливая на мнѣ безсмысленный взглядъ....
Цѣлый годъ я ходила за моимъ бѣднымъ мужемъ. Весной доктора отправили его за границу, но тамъ рѣшили что онъ неизлѣчимъ. По желанію его семейства я его помѣстила въ домъ умалишенныхъ въ Берлинѣ.