-- Вы совершенно правы.... Но что дѣлать! Я не могу скрыть своего отвращенія къ нѣкоторымъ недостаткамъ, къ излишней угодливости, къ притворству, къ предательству.

-- А что развиваетъ эти недостатки, коли не ваша чрезмѣрная учтивость или добродѣтельная надменность? рѣзко отвѣчалъ Викторъ.

-- Ты правъ, Викторъ; вѣдь онъ правъ, повторилъ Володя, обращаясь ко мнѣ.

Но меня оскорбили и рѣзкость Виктора, и его заступничество за недостатки Надежды Павловны. Вмѣсто отвѣта, я пожала плечами и принужденно улыбнулась, однако его слова мнѣ запали Въ душу и принесли несомнѣнную пользу; вѣрно то что я измѣнилась въ отношеніи къ Надеждѣ Павловнѣ, и измѣнилась къ лучшему.

V.

Наша жизнь текла такимъ ровнымъ и неизмѣннымъ порядкомъ что дни намъ казались годами, а года пролетали какъ день. Никому изъ насъ нельзя было побаловаться на преслѣдованія, на сцены... Все напротивъ молчало и каменѣло въ праздности, пустотѣ и въ мертвой тишинѣ. Раза два на недѣлѣ тетка насъ возила въ церковь, а другіе выѣзды ограничивались утренними визитами къ роднымъ въ большіе праздники. Володя ѣздилъ по приказанію на балы; что касается Виктора, его не представили въ свѣтскіе дома, и онъ составилъ себѣ кругъ товарищей, которыхъ навѣщалъ украдкой, и не принималъ разумѣется у себя.

Обѣденный часъ былъ въ особенности тяжелъ. Князь внушалъ намъ всѣмъ непобѣдимый страхъ, и даже когда онъ былъ въ духѣ мы сидѣли предъ нимъ какъ подсудимые предъ судьей. Тетка болѣе чѣмъ кто-нибудь изъ насъ была предметомъ его придирокъ, потому можетъ-быть что звукъ ея лишь голоса поражалъ его слухъ на этихъ "réunions de famille". Придирался онъ впрочемъ ко всемъ и ко всему. Избалованный женой и свѣтомъ онъ привыкъ давать полную волю своему раздражительному и желчному характеру. Мы боялись его рѣзкаго слова и сердитаго голоса, но сцены бывали рѣдки, за то ихъ забывали не скоро. Разъ, въ день моихъ именинъ, я выпросила у тетки позволеніе погулять по бульвару, съ Надеждой Павловной. Такъ какъ бульваръ примыкалъ къ самому дому, мы пошли безъ лакея. Надежда Павловна предложила намъ зайти по близости въ магазинъ гдѣ ей нужно было что-то купить. Мы согласились охотно и среди улицы столкнулись съ экипажемъ князя. Дядя высунулъ голову въ опущенное стекло кареты и крикнулъ громовымъ голосомъ: "Пѣшкомъ среди улицы, да еще безъ лакея!" Мы поспѣшили со страхомъ домой, гдѣ застали страшную сцену между супругами. Князь кричалъ что одна мѣщанка можетъ воспитывать молодыхъ дѣвушекъ какъ его жена воспитывала насъ; досталось порядкомъ и намъ, а Надеждѣ Павловнѣ, сперва отъ князя, а потомъ отъ княгини, и прогулка была запрещена разъ навсегда.

Я описала внѣшную сторону нашей жизни, но внутреннюю труднѣе будетъ передать. Я дошла до лучшей поры молодости, мнѣ было восемнадцать лѣтъ. Мнѣ казалось иногда что во мнѣ не одна, а нѣсколько жизней, которыя разомъ откликались на каждое явленіе чувства, искусства, природы, и замирали подъ отпоромъ желѣзной руки. Все во мнѣ пѣло на разные голоса, и сливалось въ одно цѣлое -- все, и сердце, и воображеніе, и любовь къ искусству, къ природѣ, къ людямъ. Я испытывала неясныя страданія, походящія на радость, и радости походящія на страданія, и все въ душѣ моей волновалось страстно, глухо, не смѣя выглянуть на бѣлый свѣтъ. Я сознавала чутьемъ что есть смыслъ во всемъ дышащемъ, живомъ, и пыталась угадать этотъ смыслъ, понимая что онъ есть и во мнѣ, и что я однако не живу. Лѣтніе вечера пробуждали во мнѣ необъяснимую тоску, между тѣмъ какъ мнѣ хотѣлось обнять каждое дерево, сорвать каждый цвѣтокъ, расцѣловать каждую птичку, и дышать, дышать цѣлую вѣчность лѣтнимъ вечеромъ....

Книгъ у насъ вовсе не водилось. Ламартинъ, единственный поэтъ, котораго я знала наизусть -- Ламартинъ мнѣ пріѣлся. Мнѣ хотѣлось чего-нибудь другаго, новаго, драматичнаго, страшнаго и сладкаго. Нѣскольку разъ я просила книгъ у тетки и получала отвѣтъ такого рода:

-- Если не забуду, заѣду когда-нибудь въ книжную лавку.