Старый джентльменъ взглянулъ на Марка, принимая отъ него птицу.
-- Не знаю, кто вы такой, молодой человѣкъ, а также, какую роль вы играли въ этой позорной исторіи. Если я узнаю, что вы принимали также участіе въ этомъ дѣлѣ, то заставлю васъ раскаяться. Я не желаю входить ни въ какія дальнѣйшія объясненія ни съ вами, ни съ вашимъ знакомымъ, который настолько старъ, что могъ бы лучше понимать обязанности христіанина и сосѣда. Передайте ему, что онъ еще обо мнѣ услышитъ.
Онъ удалился съ обиженной птицей подъ мышкой, оставивъ дядю Соломона въ довольно мрачныхъ размышленіяхъ. Онъ слышалъ, разумѣется, послѣднія слова и поглядѣлъ жалобно на племянника.
-- Хорошо тебѣ смѣяться,-- говорилъ онъ Марку, идя обратно въ домъ: -- но знай, что если этотъ злобный старый идіотъ вздумаетъ начать со мной тяжбу, то надѣлаетъ мнѣ кучу хлопотъ. Онъ вѣдь законникъ, этотъ Гомпеджъ, и страшный крючкотворъ. Удивительно пріятно мнѣ будетъ видѣть, какъ въ газетахъ пропечатаютъ меня за то, что я мучилъ гуся! Я увѣренъ, что они будутъ увѣрять, что я влилъ ему водку прямо въ горло. Это все Вилькоксъ надѣлалъ, а совсѣмъ не я; но они все свалятъ на меня. Я поѣду завтра къ Грину и Феррету и поговорю съ ними. Ты изучалъ законы. Какъ ты думаешь обо всемъ этомъ? Могутъ они засудить меня? Но вѣдь это страшно глупо, судиться изъ-за какого-то дурацкаго гуся!
"Еслибы и былъ какой-нибудь шансъ познакомиться съ прелестной дѣвушкой,-- съ горечью думалъ Маркъ, послѣ того, какъ утѣшилъ дядю настолько, насколько скромное знаніе законовъ ему дозволяло это,-- то теперь онъ потерянъ: эта проклятая птица разрушила всѣ надежды, подобно тому, какъ ея предки обманули ожиданія предпріимчивыхъ галловъ".
Сумерки наступали, когда они шли черезъ лугъ, съ котораго уже почти сошли послѣдніе лучи солнечнаго заката; вульгарная вилла окрасилась фіолетовымъ цвѣтомъ, а на западѣ живыя изгороди и деревья вырѣзывались прихотливыми силуэтами на золотомъ и свѣтло-палевомъ фонѣ; одно или два облака цвѣта фламинго лѣниво плыли высоко, высоко въ зеленовато-голубомъ небѣ. На всемъ окружающемъ лежалъ отпечатокъ мира и спокойствія, отмѣчающаго обыкновенно хорошій осенній день, и царило то особенное безмолвіе, какое всегда бываетъ замѣтно въ воскресный день.
Маркъ подпалъ вліянію всего этого и смутно утѣшился. Онъ вспомнилъ взглядъ, какимъ онъ обмѣнялся съ дѣвушкой надъ заборомъ, и это успокоило его.
За ужиномъ дядя тоже пріободрился.
-- Если онъ подастъ жалобу, то ему вернутъ ее,-- сказалъ онъ самоувѣренно.-- Онъ не даромъ вѣдь законникъ, долженъ же онъ это знать, полагаю. Развѣ я могу отвѣчать за то, что сдѣлаетъ Вилькоксъ безъ моего приказанія. Я не говорилъ ему, чтобы онъ этого не дѣлалъ, но вѣдь не говорилъ также, чтобы онъ это сдѣлалъ. И въ чемъ же тутъ, спрашивается, жестокость? такой нектаръ, какъ эта водка. Вотъ налей-ка себѣ рюмку и попробуй.
Но когда они шли спать на верхъ, онъ остановился на верху лѣстницы и сказалъ Марку:-- Кстати, напомни мнѣ приказать Вилькоксу разузнать завтра по утру, что дѣлается съ гусемъ.