Агѣевъ усмѣхнулся и швырнулъ окурокъ.
-- Хоть бы поскорѣе началось все это! Бездѣйствіе только хуже изводитъ! Сегодня я слышалъ, что японцы произвели высадку у Дагушаня... Я отчасти сочувствую Дорну. Онъ теперь просто бѣснуется, всякія ложныя тревоги изобрѣтаетъ, все дождаться не можетъ!
Я всталъ и простился.
-- Заходите ко мнѣ на батарею, это тоска смертная!-- крикнулъ мнѣ вслѣдъ Агѣевъ.
Отъ рѣки тянулась песчаная дорога вплоть до сѣрой городской стѣни, увѣнчанной по угламъ небольшими башнями. У восточныхъ воротъ я долженъ былъ остановиться: проходъ былъ запруженъ китайцами. Они толпились вокругъ распростертаго на каменныхъ плитахъ старика, лицо котораго было прикрыто грязной тряпицей. Струйка густой, темной крови выбивалась изъ-подъ головы. Среди толпы покачивался въ сѣдлѣ пьяный казакъ. Онъ мутными глазами смотрѣлъ на распластаннаго китайца и хрипло выкрикивалъ:
-- Ну, ладно! Чаво тамъ! Эй, ходя! Вставай, что-ли! Вставай, говорю! Чаво развалился?
Толпа сумрачно посматривала на казака и угрюмо молчала.
-- Что тутъ такое? Раздавилъ ты его?
-- Чаво раздавилъ?! -- вызывающе огрызнулся казакъ, взмахнувъ нагайкой.-- Коли подъ лошадь полѣзешь, и тебя раздавлю... Раздавилъ... тожа!..
-- Да ты пьянъ, въ сѣдлѣ не держишься?