-- А ты что за начальство? Тебѣ какое дѣло? Эй, вы, косоглазые! Цуба! Р-разступись!
Китайцы прижались къ стѣнѣ, казакъ далъ шпоры лошади, хлестнулъ кого-то по плечамъ и ускакалъ, поднявъ цѣлое облако пыли.
Я нагнулся надъ старикомъ и убѣдился, что онъ былъ мертвъ.
-- Кантроми! -- проговорилъ кто-то около меня.-- Пушангоо {Нехорошо.} лгіэссака капитана, цхау {Бранное слово.}!
Когда я добрался до главной улицы города, тяжелое впечатлѣніе, произведенное сценою у воротъ, нѣсколько ослабѣло подъ вліяніемъ кипучей дѣятельности и чисто восточной пестроты красокъ въ этомъ водоворотѣ китайской городской жизни.
Съ перваго же дня пребыванія въ Ляоянѣ я сталъ съ любопытствомъ и напряженнымъ вниманіемъ приглядываться къ сынамъ Небесной Имперіи и впитывать въ память развертывавшуюся предо мною симфонію звуковъ и красокъ.
Въ складахъ шелковыхъ тканей и одежды я подолгу съ восхищеніемъ разсматривалъ расшитыя золотомъ и разноцвѣтными шелками дорогія женскія "курмы" и мандаринскіе халаты. И здѣсь, среди удивительнаго подбора и гармоніи красокъ, среди сказочныхъ птицъ, причудливыхъ грифоновъ и драконовъ, фантастическихъ цвѣтовъ, легендарныхъ боговъ и героевъ -- я попадалъ въ новый для меня міръ восточнаго искусства, столь же загадочный и своеобразный для европейца, какъ и все многовѣковое прошлое создавшаго его народа.
Тутъ же, въ нѣсколькихъ шагахъ, грязная и закоптѣлая фанза-кузница издавала грохотъ и звонъ, выбрасывала цѣлые фейерверки искръ и клубы чернаго, ѣдкаго дыма, въ которомъ мелькали полуобнаженныя темно-коричненыя тѣла кузнецовъ. Здѣсь я не разъ любовался мускулистой, словно отлитой изъ темной бронзы, фигурой молотобойца, стоявшаго на возвышеніи.
Передъ каждымъ ударомъ онъ заносилъ надъ головою молотъ и звонкимъ голосомъ выводилъ мелодичную руладу:
"Хо-о-на-инн-дза-на-инна-хо-о-ла!"