Мы подкрѣпились прогорклыми консервами и спустились внизъ, къ покинутой фанзѣ.
Миноавъ небольшой огородъ съ огромными дозрѣвающими дынями и стройной кукурузой, мы заглянули въ фанзу. На земляномъ полу валялись черепки посуды, кувшинъ съ остатками зерна, лохмотья, продырявленное лукошко изъ тростника, двѣ выдолбленныя тыквы, нѣсколько связокъ сухого гаоляна. На перекладинахъ крыши висѣли, очевидно, забытыя впопыхахъ, связки кукурузы, пучки травъ и старая женская курма.
Противъ входной двери, на выкрашенной въ красный цвѣтъ полкѣ, стоялъ рѣзной алтарь, изъ котораго выглядывала запыленная фигура Будды со скрещенными ногами. Между двумя толстыми, красными свѣчами высилась горка пепла съ остатками молитвенныхъ бумажекъ. Тутъ же валялся искусно сдѣланный изъ бумаги цвѣтокъ, очевидно, украшавшій божницу, по обѣимъ сторовамъ которой были наклеены на стѣну красныя бумажныя полосы съ іероглифами изреченій...
-- Здѣсь отлично можно сварить чай... не такъ замѣтно будетъ; и очагъ есть, и гаолянъ сухой,-- замѣтилъ Тима.
Неподалеку отъ фанзы мы наткнулись на обложенный плитами колодезь и опрокинутое четырехугольное жестяное ведро.
-- Смотри!
-- Кровь! и вотъ еще кровь... Это они здѣсь были! Значитъ, залпъ былъ направленъ...
-- Стой! Здѣсь кто-то есть! Сейчасъ я видѣлъ, какъ зашевелились верхушки гаоляна.
Мы оба не спускали глазъ съ полосы гаоляна, который гнулся и хрустѣлъ, очевидно, раздвигаемый кѣмъ-то. Синяя курма замелькала среди зеленыхъ стеблей, и оттуда вышелъ китаецъ.
Это былъ высокій и тощій старикъ, опиравшійся на сорванную тростину. Коричневое лицо, сильно изборсшденное рѣдкими морщинами, выражало страхъ и покорность. Лѣвой рукой онъ держался за правое плечо. Изъ раскрытаго беззубаго рта, улыбавшагося жалкой и безпомощной улыбкой, вылеталъ какой-то неопредѣленный протяжный звукъ -- не то мольбы, не то стона. Онъ близко подошелъ къ Сафонову и вдругъ упалъ передъ нимъ на колѣни и схватилъ его за рукавъ. Красныя, вспухшія вѣки глазъ заморгали, и по лицу старика покатились слезы.