Старикъ скоро понялъ, въ чемъ дѣло, и радостно закивалъ головой въ знакъ согласія. Онъ охватилъ лукошко, отказался отъ предложенныхъ впередъ денегъ и уже направился изъ фанзы, но, что-то вспомнивъ, обернулся и заговорилъ, указывая на плечо и на кладбище.
-- А! Понимаю! Онъ боится, что по немъ будутъ стрѣлятъ. Нѣтъ, нѣтъ! Шангау! Кантроми не будетъ!
-- Тао-сье, тао-сье! -- поблагодарилъ старикъ и отправился. Сафоновъ пошелъ предупредить людей. Скоро синяя фигура старика уже мелькала на склонѣ высотъ...
Вечерняя заря догорала, и полурота запивала чаемъ давно съѣденные консервы, когда на бивакѣ появился старый китаецъ.
Лицо его лоснилось отъ пота, маленькіе глазки свѣтились радостно, и широкій, беззубый ротъ растягивался въ добродушной улыбкѣ. Онъ опустился на колѣни и поставилъ передъ нами лукошко. Тамъ было нѣсколько яицъ и китайскихъ лепешекъ.
-- Великолѣпно! Да это чудесный ужинъ! -- обрадовался Тима.-- Значитъ, живемъ!
Онъ сунулъ старику серебряный рубль. Старикъ смѣялся, благодарилъ и шамкалъ: "шангау капитана, шангау", а затѣмъ сталъ что-то говорить, указывая на горы.
Тима позвалъ опять Муразова и велѣлъ переводитъ.
-- Шибко благодарствуетъ, много денегъ, говоритъ, дали... Завтра опять можетъ принести, коли потребуется...
-- Да? Чудесно! Пусть приноситъ, получитъ опять столько же!