-- Браво-о! Жарь! Весели русскихъ офицеровъ! -- одобрительно выкрикивали послѣдніе, прибавляя грубое "матерное" ругательство, и пьяными голосами подтягивали рыжеволосой пѣвицѣ. Въ маленькія окна кабака заглядывали проходившіе мимо китайцы. Они съ любопытствомъ смотрѣли на пьянствовавшихъ офицеровъ и обмѣнивались короткими фразами.
Когда я выходилъ изъ ресторана, одинъ изъ китайцевъ заглянулъ мнѣ въ лицо и, оскаливъ великолѣпные зубы, сказалъ съ усмѣшкой: "Шанго {Шанго -- хорошо.}, капитана! Мадама иглай-иглай, ханшинъ {Ханшинъ -- китайская водка.} многа-многа, ахъ, шибка шанго!" Но эти одобрительныя слова китайца звучали, какъ мнѣ показалось, глубокой ироніей, и въ самой улыбкѣ говорившаго сквозила тонкая насмѣшливость и сарказмъ. Я ничего не отвѣтилъ и поспѣшилъ смѣшаться съ толпой.
День приходилъ къ концу, и уличная жизнь стала замѣтно затихать. Китайцы, начинающіе и заканчивающіе трудовой день по солнцу, запирали лавки, убирали лотки и столики и снимали вывѣски. По улицѣ прохаживались вооруженные тростями ночные полицейскіе въ черныхъ кафтанахъ съ красными каймами и іероглифами на груди.
Изъ буддійскаго монастыря, расположеннаго за городскими стѣнами, донесся мелодичный, своеобразно звучавшій звонъ, призывавшій къ вечерней молитвѣ бонзъ. Пыль улеглась, повѣяло тишиной и прохладой. Западъ, охваченный заревомъ заката, тлѣлъ и дымился, словно исполинскій догорающій костеръ, а на востокѣ отраженіе этого зарева подервуло золотистымъ багрянцемъ зубчатыя вершины горъ, подошвы и ущелья которыхъ уже стали окутываться синевато-лиловою дымкой.
Такъ называемый "русскій поселокъ", тянувшійся между китайскимъ городомъ и расположеніемъ главной квартиры, начинался цѣлымъ рядомъ публичныхъ домовъ. Днемъ окна и двери этихъ, сооруженныхъ на европейскій ладъ, глинобитныхъ домиковъ, были закрыты, и на каждомъ изъ нихъ виднѣлась доска съ надписью: "Нижнимъ чинамъ входъ воспрещается". Мертвые днемъ, эти домики оживали съ наступленіемъ вечера. Ставни раскрывались, въ окнахъ свѣтились огни, и изнутри доносились голоса и пьяныя пѣсни, а у входа собирались дженерикши съ зажженными фонариками. Поздней ночью эта мѣстность оглашалась криками и бранью "гостей", которые перекочевывали изъ одного заведенія въ другое, били спьяна дженерикшъ, затѣивали скандалы между собою, съ проходившими мимо, а иногда набрасывались съ оружіемъ въ рукахъ на какого-нибудь случайно подвернувшагося "шиака", какъ называютъ военные каждаго штатскаго. Я прибавилъ шагу, чтобы поскорѣе миновать этотъ злополучный участокъ "русскихъ владѣній." Еще издали я завидѣлъ смѣшанную толпу офицеровъ, солдатъ и китайцевъ, собравшуюся передъ однимъ изъ публичныхъ домовъ. На улицѣ, противъ заведенія, стоялъ запряженный парою тарантасъ полиціймейстера.
Въ толпѣ шелъ сдержанный говоръ.
-- Самъ командующій, слышь, пріѣдетъ!
-- Ну, тоже, чево тамъ -- командующій? За лазаретной линейкой послали!
-- А какой генералъ-то? Пѣхотнай?..
-- Молчи, чортъ! Вишь, господа офицеры!