Агѣевъ осторожно пробрался къ выходу, распахнулъ край палатки и сталъ прислушиваться. Холодный лунный свѣтъ очертилъ тонкій, правильный профиль блѣднаго лица и худыя, сложенныя на груди, руки капитана. Онъ долго прислушивался, затѣмъ опустился на колѣни и, осѣняя себя широкимъ крестомъ, сталъ молиться.
Я снова закрылъ глаза и скоро заснулъ, убаюканный долетавшимъ до меня страстнымъ молитвеннымъ шопотомъ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Около четырехъ часовъ утра Ляоянъ былъ разбуженъ орудійными выстрѣлами.
Непріятель началъ обстрѣливать южныя позиціи. Въ городѣ, въ русскомъ поселкѣ и на станціи поднялась суматоха. Китайцы толпами собирались на городской стѣнѣ и тревожно вглядывались въ очертанія сопокъ, закрывавшихъ съ юга Ляоянскую равнину. Торговцы, проклиная и русскихъ, и японцевъ, суетились передъ лавками и заколачивали ящики съ товаромъ. Какой-то татаринъ спѣшно распродавалъ свой "галантерейный магазинъ" и, размахивая парою лакированныхъ сапогъ, заявлялъ на всю улицу, что "по случаю японцевъ" отдаетъ ихъ за тридцать рублей... На задворкахъ фанзъ съ заколоченными окнами метались и плаксиво визжали простоволосыя, полуголыя проститутки... Промчался куда-то плюгавый армянинъ, имѣя на поводу двухъ кавалерійскихъ лошадей... Изъ досчатыхъ бараковъ, гдѣ помѣщались нестроевыя команды, стали группами выбѣгать солдаты, неряшливо одѣтые, неуклюжіе, съ наглыми лицами. Они разбрелись по всему поселку, заглядывали въ фанзы, грубо приставали къ торговцамъ и растаскивали, что попадало подъ руку... Нѣкоторые изъ нихъ, пользуясь суматохой, успѣли раздобыть вина и распивали его тутъ же, на улицѣ... Появился небольшой отрядъ китайскихъ полицейскихъ въ черныхъ кафтанахъ съ краснымъ шитьемъ. Они проходили по улицѣ и приказывали китайцамъ закрывать лавки.
Публичные дома быстро опустѣли и казались мрачными гробами. У входа въ одну изъ пекаренъ сидѣлъ на землѣ хлѣбопекъ-кореецъ и жалобно всхлипывалъ, утирая полою халата залитое кровью лицо, а изъ пекарни неслась перебранка забравшихся въ нее солдатъ.
Обнаженный до пояса, коричневый отъ загара и грязи дженерикша тащилъ на себѣ скрипѣвшую коляску, въ которой возсѣдала, съ огромнымъ узломъ въ рукахъ, толстая, заплывшая жиромъ проститутка. Тонкія босыя ноги китайца, на которыхъ неуклюже болтались короткіе, широкіе холщевые штаны, скользили въ липкой грязи, узкая, костлявая грудь страшно выпячивалась и упиралась въ перекладину дышла, ребра лѣзли изъ-подъ кожи, съ обнаженной бритой головы, вокругъ которой была обмотана коса, катился, смывая грязь, обильный потъ; вся тощая, недоразвившаяся фигурка дженерикши, казалось, была готова расколоться и разсыпаться отъ напряженія, и въ покраснѣвшихъ отъ прилива крови маленькихъ глазкахъ трепетало что-то тревожное и печальное, словно туго натянутая, готовая лопнуть струна. Проститутка, съ помятымъ, жирнымъ лицомъ, съ растрепанными рыжеватыми волосами, надъ которыми колыхалась огромная, съѣхавшая на бокъ шляпа съ перомъ, пронзительно взвизгивала послѣ каждаго залпа и подгоняла дженерикшу, изо всей мочи колотя его по костлявымъ плечамъ краснымъ шелковымъ зонтикомъ. Скакавшій навстрѣчу казакъ, съ полупьянымъ, безсмысленно улыбавшимся лицомъ, на скаку стегнулъ плетью по жирной спинѣ проститутки и, крикнувъ ей: "Что, стерва?" умчался...
На станціи раздавались свистки паровозовъ, шипѣвшихъ парами, звенѣли и громыхали передвигаемые вагоны, кричалъ охрипшій комендантъ, гудѣла пестрая толпа штабныхъ и нестроевыхъ офицеровъ, лаяли встревоженныя станціонныя собаки -- и все это вмѣстѣ съ громомъ орудій, отъ котораго дребезжали окна, сливалось въ оглушительный, ошеломляющій хоръ.
-- Господинъ полковникъ! -- приставалъ къ коменданту гвардейскій офицеръ съ адьютантскими эксельбантами.-- Генералъ проситъ сейчасъ же поставить его вагонъ на первый путь!
-- Не могу! Ничего не могу! -- отвѣчалъ раздраженно комендантъ, не глядя на адьютанта и махая кому-то рукой.-- Тутъ надо патроны двинуть за семафоръ... Понимаете? Патроны... Не могу...