-- Сопка! Вотъ тебѣ и сопка! Потому она сопкой и прозывается, что покеда взлѣзешь, такъ засопишь! -- шутилъ кто-то, тяжело пыхтя.
-- А, чтобъ тебя прорвало! -- ругался солдатъ, скользя внизъ съ пукомъ вырванной травы въ рукѣ,-- и трава-то здѣшняя...
-- Братцы, трубку обронилъ! Эй, нижніе! Гляди трубку!
Подъемъ былъ довольно крутой, и скоро по солдатскимъ лицамъ, смывая грязь, покатился потъ.
-- Бросай скатки-и! -- закричалъ сверху Заленскій, и свернутыя солдатскія шинели усѣяли склонъ горы. Навстрѣчу стали попадаться раненые и контуженные солдаты и офицеры.
-- Жарко, небось? Близко японецъ-то? -- спрашивали ихъ N-цы.
-- Баня, хоть куды! Напираютъ!
-- Молодцы N-цы! Въ самый разъ подоспѣли!-- хрипло кричалъ офицеръ въ разорванной рубахѣ, съ окровавленнымъ плечомъ.-- Ходу, ребята, ходу! Выручай красноярцевъ!
Уже около самой вершины намъ попался навстрѣчу спускавшійся внизъ солдатъ-санитаръ, который поддерживалъ маленькаго, худощаваго японца. На послѣднемъ было грязное желтое "хаки", круглое кэпи съ офицерскими жгутиками. Онъ подгибалъ залитую кровью ногу, скалилъ сверкавшіе зубы и нервно, громко смѣялся.
Во время подъема я старался поддерживать въ себѣ спокойствіе и сознательное отношеніе ко всему окружающему, хотя и чувствовалъ, что это мнѣ мало удается. Когда же я очутился наверху и бросился догонять стрѣлковъ,-- у меня закружилось въ головѣ и запестрѣло въ глазахъ. Я, какъ во снѣ, смутно различалъ десятки человѣческихъ фигуръ, которыя лежали, сидѣли и шевелились на землѣ. Я перепрыгивалъ черезъ нихъ, спотыкался, наступалъ на живыхъ людей; ко мнѣ тянулись чьи-то руки, мнѣ что-то кричали... Я невольно жмурилъ глаза отъ необычайно сильной здѣсь трескотни; надъ головой что-то шипѣло и словно проносился вихрь, по камнямъ раздавались звонкіе щелчки, и вокругъ, казалось, звенѣло безчисленное множество туго натянутыхъ и мелодично-пѣвучихъ струнъ.