Непріятель занялъ южныя позиціи и съ трехъ часовъ ночи открылъ сильный ружейный огонь.
Рано утромъ, едва только разсвѣло, на западѣ показались отходившія къ Ляояну пѣхотныя части и кавалерія, сильно тѣснимыя непріятелемъ. Въ теченіе ночи, несмотря на дождь и непроглядную тьму, японцы переправили на правый берегъ Тай-цзы-хэ дивизію пѣхоты съ артиллеріей и конвицей, подъ прикрытіемъ которыхъ на зарѣ стали переправляться остальныя части. На сѣверѣ непріятель, послѣ отчаянной борьбы, отбросилъ кавалерійскій отрядъ генерала С. и продвивулся къ Янтайскимъ копямъ. Единственнымъ прикрытіемъ Ляояна оставалась линія фортовъ, гдѣ и сосредоточились русскія войска въ ожиданіи послѣдней и рѣшительной схватки.
Такими извѣстіями начался сѣрый, пасмурный день послѣ ненастной ночи.
Со всѣхъ сторонъ -- изъ палатокъ, изъ товарныхъ вагоновъ, изъ-подъ фургоновъ и двуколокъ, вылѣзали разбитые физически, утомленные нравственно, промокшіе и продрогшіе люди, съ осунувшимися, землистыми лицами, облѣпленные грязью, и расшатанной походкой брели къ станціи. Вялые, апатичные, они равнодушно относились къ тревожнымъ извѣстіямъ, приходившимъ со всѣхъ сторонъ. На путяхъ передъ станціей стояли переполненные ранеными санитарные поѣзда и готовились уйти на сѣверъ.
Въ станціонномъ буфетѣ пестрая толпа голодныхъ офицеровъ штурмовала буфетную стойку и брала съ бою полусырой хлѣбъ, прогорклые консервы, остатки вонючей колбасы, платя за нихъ бѣшеныя деньги. Обманувъ кое-какъ пустой желудокъ, офицеры набрасывались на напитки, которые имѣлись въ громадномъ запасѣ, быстро хмѣлѣли, приходили въ возбужденное соотояніе и, подъ вліяніемъ алкоголя, начинали грозить врагу и вѣрить въ побѣду...
Около полудня, когда выглянуло солнце, буфетъ принялъ свой обычный видъ, загудѣлъ голосами и огласился полупьянымъ смѣхомъ. Въ то же время на станцію стали прибывать съ разныхъ сторонъ раненые. Тѣ, которые были еще въ силахъ идти, сбрасывали посреди платформы амуницію и располагались тутъ же или бродили около буфетной кухни, прося ѣсть или пить. Тяжело раненыхъ санитары переносили на носилкахъ и клали ихъ въ рядъ въ концѣ платформы. Между ними было съ десятокъ японцевъ, тощихъ, заморенныхъ, съ безпокойными взглядами. У многихъ изъ нихъ грязное форменное "хаки" было надѣто прямо на голое тѣло,-- на нихъ не было ни бѣлья, ни гетръ. Русскіе офицеры съ любопытствомъ наклонялись надъ ними, угощали ихъ папиросами, а нестроевые солдаты и санитары, усиленно работая мимикой и жестами, вступали съ японцами въ дружескіе разговоры, причемъ коверкали русскія слова на китайскій ладъ, полагая, очевидно, что такой фантастическій языкъ можетъ быть болѣе понятенъ японцамъ. Впрочемъ, со стороны казалось, что обѣ стороны превосходно поннмали другъ друга и сходились во взаимной симпатіи.
-- Ей-Богу, эти самые макаки -- какъ есть настоящіе человѣки! Все одно, что нашъ братъ, только скуловатъ, желтоглазъ да ростомъ не вышелъ! -- радостно недоумѣвалъ безбородый пѣхотинецъ, которому маленъкій, безусый японецъ, казавшійся ребенкомъ, сказалъ въ видѣ комплимента, со своеобразнымъ тембромъ въ голосѣ: "маладецъ, ребята".
-- Этакій-то лядащій плюгавецъ... все одно, что цыпленокъ... а вѣдь какъ дерется!
-- Прытокъ да увертливъ больно! -- разсуждали солдаты.
Куча солдатскихъ шинелей, окровавленныхъ рубахъ, подсумковъ и мѣшковъ быстро росла на платформѣ. Все чаще и чаще появлялись раненые и перевязанные офицеры. Одни -- потрясенные, растерявшіеся, бродили, какъ во снѣ, пугливо озираясь, или сидѣли, какъ въ столбнякѣ. Другіе -- раздраженные, съ хмурыми лицами, со злобой во взглядѣ, ворчали и разражались бранью.