Все галдѣло и шумѣло вокругъ оглушительно, и надъ головами, въ удушливомъ воздухѣ, пропитанномъ запахомъ спирта, жаренаго мяса и человѣческаго пота, плавали цѣлыя облака табачнаго дыма. Вонючія керосиновыя лампы бросали желтый свѣгь на оживленныя смѣхомъ или отупѣвшія отъ хмѣля потныя лица, и бывали минуты, когда всѣ эти люди казались восковыми куклами, заведенными невидимой пружиной. Въ ихъ голосѣ и смѣхѣ порою тревожно и печально звенѣла туго натянутая струна, и тогда казалось, что перестанетъ пружина дѣйствовать, лопнетъ натянутая струна,-- и всѣ эти движущіеся, кричащіе и смѣющіеся люди застынутъ съ отвратительными гримасами на безжизненныхъ лицахъ.
Снова поднялся синій занавѣсъ, и на полутемной сценѣ появились рыжая женщина съ гитарой и оборванный скрипачъ-подростокъ. Они переглянулись, женщина взяла нѣсколько аккордовъ, и понеслись знакомые разухабистые звуки:
Мнѣ велѣла матушка въ Маньчжуріи жить!
Русскихъ офицеровъ пьяныхъ веселить!
Трала-ла! Трала-ла-трала ла-ла-ла-а!
-- Цыганскую! "Перстенекъ!" -- кричали изъ публики.
Безобразно фальшивя и коверкая русскія слова, рыжая пѣвица затянула дребезжащимъ, пропитымъ голосомъ:
"Мой костеръ въ туманѣ свѣтитъ,
Гаснутъ звѣзды на-а лету!"
Въ залѣ съ десятокъ голосовъ стали подтягивать. Какъ ни пошлы были слова, какъ ни жалко было само пѣніе, напоминавшее жалобное, слезливое вытье, но пѣсня внесла что-то новое въ нестройный хоръ разгула.