Изъ полумрака, въ которомъ какъ бы таялъ прозрачною дымкою лунный свѣтъ, медленно выдвигалось длинное, казавшееся безконечнымъ, шествіе. Съ глухимъ рокотомъ катились десятки двуколокъ. Тащившіе ихъ лошади и мулы едва передвигали ногя, а двуколки уныло и однообразно громыхали тяжелыми колесами по твердой дорогѣ. Темные силуэты неподвижныхъ возницъ казались безжизненными куклами. Гдѣ-то изъ темной глубины двуколки несся жалобный, высокій вначалѣ и понижавшійся къ концу, протяжный, постоянно повторявшійся звукъ "а-а!!"
Во главѣ шествія медленно двигался всадникъ на бѣлой лошади. Высокая, тонкая фигура, съ приподнятыми плечами, равномѣрно покачивалась взадъ и впередъ, протянутыя руки неподвижно покоились на гривѣ лошади. Голова всадника, забинтованная словно бѣлый шаръ, съ отверстіемъ для рта, наклонялась вмѣстѣ съ туловищемъ, и было что-то трагическое въ этомъ мѣрномъ покачиваніи и во всей этой высокой фигурѣ съ бѣлымъ шаромъ на плечахъ, казавшейся воплощеніемъ ужаса, страшнымъ предводителемъ медленнаго, неумолимо-рокочущаго шествія.
Грохотъ смолкъ; шествіе остановилось.
Жалобный стонъ звучалъ теперь еще явственнѣе и какъ будто плылъ въ ночномъ воздухѣ.
Я подошелъ къ одной изъ двуколокъ.
Въ ней смутно обрисовывались втиснутыя въ нее сѣроватыя фигуры, и что-то бѣлѣло. Пахло кровью и чѣмъ-то острымъ и кислымъ.
-- Что это? Откуда? -- спросилъ я у вознстцы.
Тотъ медленно повернулся ко мнѣ и отвѣтилъ усталымъ, равнодушнымъ голосомъ:
-- Тиринченскіе.
-- Много?