Въ это время большое облако надвинулось на луну, и я очутился въ непроглядномъ мракѣ.
Навстрѣчу мнѣ неслись нестройнымъ хоромъ слабые голоса.
Гдѣ-то неподалеку бредилъ и метался солдатъ, и было слышно, какъ позвякивалъ его котелокъ, ударяясь о камни. Впереди кто-то хрипѣлъ въ агоніи и захлебывался кровью, которая клокотала, какъ закипающая вода.
-- А-ахъ-ха-ха-ха-ха! А-а-ха-ха-ха!.. -- тянулъ однообразно жалобный голосъ, а другой, постепенно ослабѣвавшій, слабо вторилъ ему:-- "Пи-ить!.. Пи-ить!.."
-- Братцы-ы! О-охъ! Братцы-ы! -- взывалъ изъ-подъ груды мертвыхъ придавленный ими раненый. Голосъ его сталъ звучать глухо, и слышалось только: "аы! аы! о-о!", перешедшее затѣмъ въ дикій, безсмысленный, глухой вой.
И со всѣхъ сторонъ изъ мрака къ этимъ стонамъ присоединялись, то усиливаясь, то замирая, новые неясные звуки. Они поднимались съ земли, медленно плыли надъ нею, и казалось, что это стонала залитая кровью земля, стоналъ нависшій надъ нею непроглядный мракъ, стонала холодная осенняя ночь.
Вдругъ впереди раздался протяжный крикъ, покрывшій все остальное. Мнѣ почудилось, что это былъ голосъ Тимы Сафонова. Я затаилъ дыханіе, напрягая слухъ, но крикъ не повторился. Тогда я собралъ силы и закричалъ самъ: "Тима-а!" И страннымъ, безсильнымъ, почти чужимъ показался мнѣ мой собственный головъ. "Тима-а!" закричалъ я еще громче, и новые нестройные стоны отвѣчали мнѣ изъ мрака.
Лунный дискъ медленно выплылъ изъ-за тучи, и робкій, блѣдный полусвѣтъ разлился по землѣ. Шагая черезъ трупы, натыкаясь на винтовки, я сталъ осторожно пробираться впередъ, стараясь разглядѣть лица и форму одежды. Ужасъ, охватившій меня вначалѣ, среди кромѣшной тьмы, теперь прошелъ. Порою я нечаянно наступалъ на распластанную фигуру, и тогда казавшійся мнѣ трупомъ оживалъ: онъ издавалъ стонъ, приходилъ въ движеніе и судорожно корчился. Скрюченныя ноги, вытянутыя руки, торчавшія надъ тѣлами и застывшія въ угрозѣ, уже не пугали меня. Иногда среди безформеннаго клубка тѣлъ явственно выступало желтоватымъ пятномъ озаренное луннымъ свѣтомъ лицо. Были лица кроткія и печальныя, съ полузакрытыми глазами. Казалось, что они думали какую-то глубокую, тихую и печальную думу. Въ одномъ мѣстѣ полулежалъ солдатъ, откинувшись на цѣлый брустверъ такихъ же мертвецовъ. Обнаженная запрокинутая голова какъ-то упрямо торчала между приподнятыми плечами. Широкое лицо, охваченное окладистой бородой, было искажено отвратительной гримасой страданія и дикой злобы, застывшей въ выпученныхъ глазахъ, и казалось, что изъ чернѣвшаго, широко растянутаго рта сейчасъ вырвется проклятіе или отчаянный вопль. А у ногъ этого бородача лежалъ на боку, скорчившись, маленькій японецъ. Онъ обѣими руками прижималъ къ груди винтовку съ примкнутымъ къ ней широкимъ ножомъ и, казалось, спалъ сладкимъ, крѣпкимъ сномъ.
Цѣлая шеренга солдатъ вытянулась на землѣ въ одинъ рядъ, какъ будто по командѣ -- "ложись!" Перебравшись черезъ нихъ, я наткнулся на двѣ фигуры, застывшія въ смертельной схваткѣ: японскій солдатъ лежалъ, навалившись всѣмъ тѣломъ на молодого офицера, который съ неописуемымъ недоумѣніемъ смотрѣлъ стекляными глазами на врага, впихнувшаго ему въ ротъ маленькій сжатый кулачокъ. Отъ этой группы сильно пахло кровью и несло зловоніемъ.
Скоро я добрался до траншеи. Она чернѣла, словно грудами обломковъ или развалинъ, человѣческими фигурами. Изъ этой общей свалки торчали руки съ винтовками, солдатскіе неуклюжіе "поршни", бѣлѣли японскія гетры, и смутно мерещились лица.