Нестройные звуки, плывшіе надъ мѣстомъ бойни, ослабѣвали постепепно и замирали то здѣсь, то тамъ. Стонавшая земля затихала и, наконецъ, затихла совсѣмъ. Она выдыхала влажныя испаренія, и они, при лунномъ мерцаніи, прозрачно-серебристой пеленою разстилались надъ кровавою нивой.
Ночной холодокъ охватилъ меня легкой дрожью озноба, и я побрелъ обратно.
Луна снова скрылась въ медленно наползавшихъ черныхъ тучахъ, когда я спустился съ вершины и очутился въ лощинѣ. Горный ручеекъ, казалось, исчезъ, и я напрасно прислушивался, чтобы уловить его журчаніе и выбраться на прежній путь: вокругъ была мертвая, давившая своимъ безмолвіемъ, страшная тишина.
Тогда я пошелъ наугадъ, ощупывая почти каждый шагъ, натыкаясь на камни и мелкій кустарникъ, и шелъ долго, пока до моего слуха не долетѣли стоны и невнятные голоса. Это брели раненые. Они, какъ и я, блуждали во мракѣ и тщетно пытались найти тропу, ведущую къ бивакамъ.
Я окликнулъ ихъ, и они медленно, одинъ за другимъ, собрались на мой голосъ.
-- Охти, Господи! -- тяжело стоналъ одинъ изъ нихъ съ прострѣленной грудью, кашляя и силевывая.-- Ни санитара тебѣ, ни живой души... Тамъ вонъ лѣвѣй, двое восьмой роты сейчасъ прилегли и Богу душу отдали. Кровью истекли, сталоть... И мнѣ плохо будетъ! Охъ, будетъ плохо! Шибко крови вышло, вся рубаха прилипла! Кхэ-кхэ! Словно псы, прости, Господи! Кричали мы санитаровъ... силы-то нѣту кричать: какъ крикнешь, такъ тебѣ кровь и напретъ въ глотку, такъ и заклохощитъ. Господи, воля Твоя! Не иначе, какъ за грѣхи наши тяжкіе война эта проклятая!.. За грѣхи... Кхэ-кхэ!..
-- А каки наши грѣхи? -- откликнулся кто-то болѣе бодрымъ голосомъ. -- И до войны маятой маялись! Нашихъ грѣховъ тутъ нѣтути! Не черезъ насъ японецъ ополчился! Э-эхъ! Водички бы теперь студеной хорошо!
-- Видно, не дойти мнѣ до пункта! -- говорилъ солдатъ, раненый въ ногу.
-- А ты насъ веди! -- съ усиліемъ прохрипѣлъ мнѣ кашлявшій кровью солдатъ.-- Подтягивайся, братцы, и не отставай! Ихъ благородіе доведетъ!
-- Что-жъ они санитаровъ-то не вышлютъ? Забыли, видно!