Я охватилъ лѣвой рукой раненаго въ грудь и ощутилъ липкую, теплую кровь, насквозь пропитавшую солдатскую рубаху. Ковылявшій на одной ногѣ солдатъ повисъ у меня на правой рукѣ, остальные стали позади, и маленькій отрядъ съ глухими стонами, медленно двинулся впередъ среди непроглядной тьмы.
-- Обидно! -- ворчалъ, кряхтя, одинъ изъ заднихъ:-- хоть бы я глянулъ на него, на японца, хоть бы одну пачку разстрѣлялъ... Куды тебѣ!.. Чуть не весь день въ лезервѣ пролежали, человѣкъ пятнадцать излетными пулями выхватило, а какъ позвали насъ на вышку самую, полѣзли мы, а онъ этта камнями! Какъ горохомъ посыпалъ! Такъ и не долѣзъ! И стрѣлить въ его не пришлось ни разу. Какъ въ собакъ все одно...
-- А чѣмъ мы не собаки? Еще собаку ту, искалѣченную, и то люди подберутъ, пожалѣютъ. Хуже собакъ выходитъ!.. Тамъ вонъ вся лощина нашими повыложена, которые обезсилѣли... Къ утру всѣ перемрутъ! И намъ-то еще какъ дойти придется... може, и не дойдемъ... Господи-Господи! И за што только это?..
-- А ты не ври! Дойдемъ! -- почти злобно прохрипѣлъ мой спутаикъ съ лѣвой стороны и тотчасъ же закашлялся.
Чѣмъ дальше мы подвигались, тѣмъ медленнѣе становилось наше шествіе.
Мы часто останавливались, отдыхали и снова брели, не зная, куда...
Раненые истекали кровью, теряли силы, стонали и заплетающимся языкомъ просили пить...
Нѣкоторые бормотали что-то несвязное, безсмысленное, похожее на бредъ.
Скоро четверо шедшихъ позади начали отставать и, мало-по-малу, ихъ жалобные голоса замерли одинъ за другимъ.
Покачиваясь, съ трудомъ переетавляя ноги, мы втроемъ продолжали путь. Раненый въ грудь, изъ боязни упасть, крѣпко обнималъ мою шею правой рукой и давилъ меня къ землѣ. Онъ дышалъ черезъ носъ, часто и отрывисто, и съ отвращеніемъ и злобой выплевывалъ душившую его кровь. Другой, съ прострѣленной ногой и съ пулей въ бедрѣ, судорожно прижималъ къ себѣ мою руку и, раскачивая меня изъ стороны въ сторону, ковылялъ и подпрыгивалъ, опираясь правой рукой на винтовку, и на каждомъ шагу гнусавымъ голосомъ выкрикивалъ однообразное: "у-ухъ! у-ухъ!"