-- Кадило гдѣ? Подай кадило! Нельзя панихиду безъ кадила!.. -- засуетился отецъ Лаврентій, но случайно взглянувъ на шинель, покрывавшую студента, затихъ, осторожно подошелъ и нагнулся надъ студентомъ.
-- Сто девятнадцать... Сто двадцать... Сто двадцать одинъ.... Упокой, Господи, душу...
-- Слушайте вы! -- изступленно закричалъ студентъ, выпрямившись на войлокѣ.-- Ты! Попъ! Довольно! Замолчи! Замолчи, сумасшедшій!
Докторъ подбѣжалъ къ студенту и сталъ его успокаивать.
-- У-у!.. Чортъ!.. Я... я, кажется, самъ сойду съ ума!-- бормоталъ тотъ дрожащими губами и тяжело дыша.-- Простите, Иванъ Капитонычъ... не выдержалъ... вѣдь это Бедламъ какой-то...
-- Ну-ну... ладно... чего тамъ... я самъ едва держусь...
Докторъ отчаянно махнулъ рукой и сталъ рыться среди лѣкарствъ.
Отецъ Лаврентій смущенно, съ выраженіемъ не то боли, не то испуга, мялъ въ рукахъ свою эпитрахиль.
Вдругъ онъ быстро подошелъ къ доктору и сталъ передъ нимъ на колѣни, съ мольбою скрестивъ руки. Онъ жалобно всхлипывалъ, какъ ребенокъ, по лицу катились слезы, а въ прерывающемся голосѣ звучала необычайно нѣжная нотка.
-- Иванъ... Иванъ Капитонычъ! Родной мой, голубчикъ!.. Отпусти ты меня! Не могу я больше! Съ усопшими, съ мертвецами... отпусти, Христа ради! Скорбитъ душа моя! Крови-то, крови христіанской пролитіе! Не въ моготу... и всѣ мертные! Всѣ покойники! Отпусти!