-- Охъ, ужъ скорѣй бы они нагрянули! -- вырвалось у Завадскаго. -- Ну, скажите, что дѣлается въ Ляоянѣ?
Не успѣлъ я отвѣтить, какъ послышались быстрые, твердые шаги, и раздался звонкій, радостный окликъ:
-- Ника! Вотъ молодчина! Прикатилъ! Здорово, друже!
Передо мною стоялъ Тима Сафоновъ, возмужавшій, обросшій бородой, но такой же подвижной и жизнерадостный, съ тѣмъ же искрящимся взглядомъ, съ той же славной улыбкой. На немъ была сильно затасканная походная форма съ почернѣвшими и измятыми погонами, дешевые сапоги солдатскаго образца, сплющенная и сдвинутая на затылокъ фуражка, изъ-подъ которой выбивались непокорныя пряди вьющихся волосъ. Потное, разгоряченное лицо и одежда были густо покрыты пылью.
-- Какой изъ тебя... бравый офицеръ вышелъ! -- невольно вырвалось у меня.
-- Ну? Ха-ха-ха! -- засмѣялся Тима, сверкнувъ зубами.-- Офицеръ! Да, братъ! А помнишь, Ника, академію? Нашу мансарду на 13-й линіи у рыжей чухонки? Позорное изгнаніе за неплатежъ и переселеніе народовъ?
-- И твой этюдъ натурщика Алексѣя съ вывороченнымъ бокомъ!
-- Еще бы! За него меня Подозеровъ "сапожникомъ" обозвалъ. А я-то какъ огорченъ былъ, чуть не стрѣляться хотѣлъ! Да, братъ, было время... искусство, богемская жизнь, а теперь -- ряды вздвой! Равненіе направо! Смир-рна-а! Такъ-то, Ника, жизнь колесомъ идетъ!
Напившись чаю, мы отправились на сопку.
-- Вотъ видишь ли,-- говорилъ дорогой Сафоновъ:-- маялся я все это время, служилъ около года, да все это не то! Объ искусствѣ и думать бросилъ. Гдѣ ужъ тамъ! Самъ понялъ, что не для меня эта штука писана. Таланта крупнаго нѣтъ, а быть горе-художникомъ и рисовать картинки для журналовъ и самолюбіе не позволяло, да и отъ другихъ хлѣба отнимать не годилось... Словомъ сказать -- кисъ я и небо коптилъ. Куда ни глянешь, все какое-то нудное, вялое, всѣ словно подъ ярмомъ ходятъ и подневольную работу работаютъ. Сѣрая гладь какая-то, словно голое деревенское поле въ дождливую осень... Ну, попивать началъ, въ грязныхъ кабакахъ съ первымъ встрѣчнымъ "душу отводилъ..." громкія слова говорилъ... вообще, какъ водится! И не знаю, чѣмъ бы кончилъ я свое шатанье, кабы не призывъ. Да! Ну, думаю, теперь поневолѣ за дѣло возьмусь... Взялся! Пробылъ вольноопредѣляющимся, сдалъ экзамены, словомъ, все, какъ слѣдуетъ,продѣлалъ и вышелъ офицеромъ. Да-съ! Законопатили меня въ паршивый уѣздный городишко въ Ковенской губерніи, и началась, братъ, тутъ уже настоящая каторга! Водка да карты, дѣвки да карты, караульная служба и кутежи въ собраніи; словомъ, понялъ, что летъ я въ гробъ и сгнію въ этомъ гробу до полнаго истлѣнія, какъ гніютъ и сгнили тысячи мнѣ подобныхъ! Возненавидѣлъ я всякаго свободнаго человѣка, всякаго не военнаго, "шпака"! Ненавидѣлъ, плевалъ на "шпаковъ" и втайнѣ завидовалъ имъ... А главное, понялъ я тогда то, чего прежде не понималъ, когда самъ "вольнымъ" былъ. Понялъ, что презираютъ военные "шпаковъ" часто не изъ тщеславія тамъ, что-ли, или дурацкаго самолюбія и гордости, а ненавидятъ ихъ, какъ ненавидитъ арестантъ свободнаго, или зараженный, больной человѣкъ -- здороваго! Многіе не понимаютъ этого. Ну, а я понялъ, когда на себѣ эту штуку раскусилъ!