-- А это развѣ не одно и тоже самое? -- изумился штабсъ-капитанъ.-- Нѣтъ-съ, позвольте, капитанъ, вы оскорбляете мое достоинство и чувство офицера...
-- Ну... вотъ видите, вы меня не хотите понять...
-- Нѣтъ-съ, позвольте, капитанъ,-- вы думаете, что мы, пѣхота, дескать, дураки набитые, да-съ! Я, правда, въ академіи не учился, но я русскій офицеръ и за свою офицерскую честь постоюсъ! Хотя вы и капитанъ! Я, братъ ты мой, солдатъ! Я вотъ этой рукой мѣшокъ муки подымаю!.. Я вамъ тутъ такую "честь" раздѣлаю, что...
-- Господи! Господа капитаны! Опамятуйтесь! Бога вы забыли? -- раздался съ верхней скамьи жалобный, дребезжащій голосъ.-- На войну ѣдете вѣдь, Богъ знаетъ...
-- Аты, попъ, помолчи, когда тебя не спрашиваютъ!-- грубо оборвалъ штабсъ-капитанъ.-- Лежи тамъ себѣ, да Богу молись! Такъ-то лучше будетъ, отецъ Лаврентій!
Попъ притихъ. Болѣзненный съ виду, отецъ Лаврентій, съ типичнымъ крестьянскимъ лицомъ, съ жидкой бѣлокурой растительностью, производилъ впечатлѣніе человѣка, выбитаго изъ своей обычной колеи, и въ большихъ синихъ глазахъ его, дѣтски-чистыхъ и простодушныхъ, часто свѣтилось отраженіе не то испуга, не то глубокаго внутренняго недоумѣнія. Говорилъ онъ мало, больше прислушивался, съ напряженнымъ вниманіемъ къ разговорамъ другихъ, а если и заговаривалъ, то дѣлалъ это нервно, порывисто, причемъ голосъ его слегка дрожалъ отъ робости или волненія, а глаза подергивались влагой. Часто, когда офицеры увлекались скабрезными анекдотами, среди смѣха можно было уловить тяжелый вздохъ и сопровождавшія его слова: "О Господи, прости и помилуй", долетавшія съ верхней полки, гдѣ отецъ Лаврентій проводилъ большую часть времени. Офицеры часто подтрунивали надъ нимъ, но, въ общемъ, обращали на него очень мало вниманія и не стѣснялись его присутствіемъ, на что, впрочемъ, отецъ Лаврентій не обижался. Было что-то неуловимо общее между этимъ застѣнчивымъ, неказистымъ сельскимъ пастыремъ и капитаномъ Агѣевымъ, и въ ихъ отношеніяхъ явно сказывалась взаимная симнатія.
-- Бросьте, господа! -- заговорилъ, собравшись съ силами, подполковникъ и вернулся къ прерванному разговору объ японцахъ. Обрюзгшій, съ желтыми пятнами на припухломъ лицѣ, страдающій одышкой, мучимый кашлемъ, желчный и раздражительный,-- онъ храбрился передъ молодежью, напускалъ на себя воинственность, хотя въ его безпокойномъ взглядѣ и голосѣ чувствовалась внутренняя тревога и страхъ передъ будущимъ.
-- Я говорю: попомните мое слово, послѣ перваго же серьезнаго боя обнаружится вся ихъ военная несостоятельность! О флотѣ ничего не скажу, я въ немъ мало понимаю, но на сушѣ -- не пройдетъ и мѣсяца, какъ мы ихъ разобьемъ н а -голову!
-- Правильно, полковникъ! -- подхватилъ щтабсъ-капитанъ.-- Разобьемъ! Что бы тамъ ни говорили разные философы и академики, а русская штыковая работа покажетъ себя! Я за свою роту головой ручаюсь!
-- Ну, я съ вами, полковникъ, не совсѣмъ согласенъ,-- осторожно замѣтилъ Агѣевъ:-- можетъ быть, мы и разобьемъ ихъ наголову, какъ вы говорите, но это будетъ не черезъ мѣсяцъ и не черезъ два...