-- Позволъте, господа! -- пробирался впередъ сѣрый отъ пыли поручикъ съ забинтованной головой, съ едва державшейся на затылкѣ фуражкой. -- Полковникъ... мы остаемся въ окопахъ... товарищи просили... весь день поѣсть не удалось... дайте чего-нибудь... ради Бога!
-- Михалъ Иванычъ! Старшій просить свѣчей и соломы для раненыхъ! -- выкликалъ изъ толпы студентъ медикъ съ засученными рукавами, въ бѣломъ, запачканномъ кровью, фартукѣ.
Съ другой стороны наступала запыхавшаяся сестра милосердія. Поправляя съѣхавшую на бокъ наколку, она дергала за рукавъ завѣдующаго и повторяла: "бинтовъ и марли! Скорѣе! Полковникъ! Ради Бога! Бинтовъ и марли! У насъ не хватило! Раненые истекаютъ! Бинтовъ!"
-- Нельзя-ли у васъ какъ-нибудь примоститься на ночь?-- внушительнымъ басомъ гудѣлъ упитанный гвардейскій полковникъ изъ числа "состоящихъ въ распоряженіи".-- Подлецъ-вѣстовой пропалъ съ палаткой и гинтеромъ! Хоть на голую землю ложись!
-- А вы бы къ корпусному обратились! У него, говорятъ, пуховыя перины имѣются! -- угрюмо посовѣтовать кто-то гвардейцу.
"Михалъ Иванычъ" вертѣлся во всѣ стороны, кивалъ головой и старался удовлетворить каждаго по мѣрѣ возможности. Онъ то исчезалъ внутри домика, гдѣ среди развороченныхъ ящиковъ и соломы суетились санитары,-- то снова появлялся, нагруженный всякой всячиной, которую и совалъ въ протянутыя къ нему руки.
-- Спасибо! Дай вамъ Богъ... Ну и полковникъ!-- гудѣли осаждавшіе и расходились.
-- Если бы не этотъ славный старикъ,-- подохнуть пришлось бы!-- говорили нѣкоторые.
И "полковникъ", несмотря на преклонные годы и видимую усталость, продолжалъ суетиться, раздавать, приказывать санитарамъ и наемнымъ китайцамъ, все время приговаривая:
-- Сейчасъ, голубчики! Потерпите чуточку! Все будетъ, все!