-- А я не вѣрю! -- вставилъ пѣхотный штабсъ-капитанъ. -- Вздоръ всѣ эти сны! Какъ тяинешь хорошенько водки съ вечеру, такъ и сновъ никакихъ не видишь! Правду я говорю?
-- Въ сновидѣніяхъ многимъ благочестивымъ людямъ Господь волю свою предрекаетъ! Въ писаніи священномъ тому примѣры есть! -- раздался сверху робкій голосъ отца Лаврентія.
-- Не знаю, какъ сны, но предчувствіе -- вещь неоспоримая! Въ него трудно не вѣрить! -- заговорилъ капитанъ Агѣевъ.-- Меня вотъ съ самаго отъѣзда мучитъ предчувствіе, ни днемъ, ни ночью не даетъ покоя! И я вѣрю въ него! Я знаю, что я не вернусь изъ Маньчжуріи!
Разговоръ оборвался. Поручикъ медленно прожовывалъ кусокъ колбасы и о чемъ-то задумался. Подполковникъ тяжело дышалъ и, казалось, прислушивался.къ самому себѣ. Агѣевъ хмуро курилъ папиросу. Штабсъ-капитанъ опустилъ голову и, отвѣсивъ нижнюю губу, началъ дремать.
На сосѣднемъ диванѣ игра кончилась.
-- Эхъ! Скука смертная, братцы мои! -- нараспѣвъ говорилъ Тумановъ.-- Господи! Ѣдемъ-ѣдемъ, и конца не видать! Очертѣлъ мнѣ этотъ вагонъ проклятый, очертѣли и карты, и деньги! Э-эхъ, теперь бы въ Москву, въ "Яръ" закатить, да цыганъ послушать!
"Ни осенній частый дождичекъ"...
затянулъ онъ теноромъ, высокимъ и чистымъ, и глубокой тоской зазвучала пѣсня подъ глухой рокотъ колесъ.
Проснувшійся штабсъ-капитанъ подтянулъ басомъ и снова задремалъ.
Офицеры улеглись спать. Тумановъ замолкъ, но пѣсня, казалось, еще носилась въ душномъ воздухѣ и давила невидимой тяжестью.