Отецъ Лаврентій слѣзъ со своей вышки, уныло оглянулся, подошелъ къ окну и прильнулъ къ нему головой. Вдругъ мнѣ показалось, что онъ всхлипнулъ и пробормоталъ что-то.
-- Отецъ Лаврентій! Что это вы?
Онъ повернулъ лицо, смахнулъ рукавомъ сѣрой рясы слезы и вздохнулъ.
-- Тоска, дорогой мой! Плакать хочется...
-- Зачѣмъ же, батя, плакать?
-- Не знаю... душа болитъ, а надъ душой не воленъ человѣкъ... жаль мнѣ чего-то! Такъ жаль! Всѣхъ мнѣ жаль -- и господъ офицеровъ, и васъ, и себя жаль... Несчастные мы всѣ, слабые людишки! Душа скорбитъ за всѣхъ! Отъ Бога это! И радость, и печаль душевная -- все отъ Бога! Вотъ помолюсь Господу,-- можетъ, и легче станетъ!.. Ахъ, тяжело мнѣ!
Минуту спустя, онъ осѣнялъ себя крестомъ и молился.
Свѣча догорѣла и погасла, и вагонъ погрузился въ полумракъ.
Я вышелъ на площадку, чтобы подышать свѣжимъ воздухомъ.
Поѣздъ полнымъ ходомъ катился подъ уклонъ.