Отецъ Лаврентій продолжалъ осѣнять крестомъ удалявшійся полкъ, пока послѣдній не скрылся въ облакѣ пыли. Затѣмъ онъ снялъ съ себя эпитрахиль, свернулъ ее и, тихо всхлипывая, побрелъ къ станщи.
-- Господи, прости меня и помилуй,-- говорилъ онъ сквозь слезы:-- вѣкъ цѣлый молиться надобно и денно, и нощно, чтобы умилостивить Господа за великій грѣхъ нашъ, за убіеніе человѣковъ! Слыхалъ я, что и японцы въ Бога вѣруютъ, и попы у нихъ тоже есть... Молиться и слезно каяться надобно...
На станціи суетились санитары и сестры милосердія, принимая раненыхъ, которые уже заняли половину станціоннаго зданія. Адьютанты и ординарцы съ донесеніями въ безпокойствѣ ходили передъ спальнымъ вагономъ длиннаго поѣзда, занимаемаго командиромъ корпуса. Изрѣдка на площадкѣ и въ окнѣ вагона появлялась горничная, въ чистенькомъ фартукѣ, съ нарядной наколкой на головѣ, и съ таинственно-значительнымъ видомъ сообщала адьютантамъ, что "генералъ еще почиваютъ". Адьютанты выходили изъ себя, въ ожиданіи пробужденія начальника отряда, и тревожно поглядывали на положительно клокотавшія отъ ружейнаго огня и орудійнаго грома ближайшія сопки.
-- Что же это такое? -- возмущался одинъ изъ нихъ, размахивая спѣшнымъ донесеніемъ съ позиціи,-- это издѣвательство надъ людьми, надъ всѣмъ! У насъ больше часу не продержатся! Нужны либо подкрѣпленія, либо отвести людей на другую позицію! Чортъ знаетъ, что! Спать! Спать, когда тутъ дорога каждая минута!
На крышѣ вагона появился кто-то изъ нестроевыхъ и сталъ поливать водою настилку, предохранявшую крышу генеральскаго вагона отъ накаливанія. Изъ открытаго товарнаго вагона, гдѣ была устроена кухня, доносился частый стукъ и звонъ посуды: тамъ рубили котлеты, приготовляли соусы для генеральскаго завтрака.
Заморенный, тощій, изнывающій отъ зноя казакъ заглянулъ въ кухню, спросилъ чего-то, обругалъ повара и направился къ плюгавому, черномазому греку, который на платформѣ раскупорилъ ящикъ съ напитками и табакомъ и поджидалъ случая нажить рубль на рубль.
-- Давай чего-либо напиться! Квасу, пива! -- потребовалъ казакъ сиплымъ, сердитымъ голосомъ и запустилъ руку въ ящикъ.
-- Стой, стой! Казакъ! Деньги клади впередъ!
-- Что-о? Деньги? Да я тебя, сукина сына...
Грекъ пугливо отскочилъ въ сторону, а казакъ вытащилъ одну изъ бутылокъ, отбилъ шашкой горлышко и сталъ жадно глотать содержимое. Напившись и осушивъ бутылку до дна, онъ вытеръ рукавомъ катившійся по лицу потъ, свирѣпо покосился на генеральскій поѣздъ и, размахнувшись, запустилъ бутылкой въ одинъ изъ вагоновъ.