-- И вы, докторъ?
-- А какъ же! Отпросился у старшаго! Тамъ я буду полезенъ... раненыхъ таскать... вы-жъ видите, людей совсѣмъ нѣтъ! Одни устали до смерти, другіе просто не хотятъ... Это ужасно! Нѣтъ ни носилокъ,-- всего три-четыре штуки,-- ни фонарей... Едва достали двѣ бутылки краснаго вина для раненыхъ.
Подбѣжалъ поручикъ съ краснымъ фонаремъ въ рукѣ.
-- Ѣдемъ! Я взялъ два факела на всякій случай... Полѣзайте, господа, въ вагоны!
Мы съ Гольдинымъ вскочили на тормазъ передняго вагона. На паровозѣ, который былъ позади поѣзда, погасили всѣ фонари.
Съ тихимъ звономъ толкнулись буфера, лязгнули цѣпи, и поѣздъ, осторожно крадучись, тронулся на югъ. Медленно проплыли мимо бѣлѣвшіе вдоль насыпи мертвецы, тускло освѣщенные шатры полевого лазарета, чьи-то коновязи съ догорающимъ костромъ, громыхнула стрѣлка съ сѣроватой фигурой часового, и поѣздъ очутился среди глубокаго мрака.
Было что-то мрачное въ этомъ поѣздѣ, ползущемъ съ какой-то зловѣщей медлительностью, въ глухомъ гудѣніи колесъ, въ погребальномъ звонѣ буферовъ, въ молчаливой тьмѣ вокругъ; а низко нависшее, затянутое тучами небо какъ бы придавило землю и дышало на нее мучительной, безысходной тоской.
Что-то бѣлое замелькало у тормазной площадки.
-- Кто это? Кто?
-- Руку! Дайте скорѣе руку! -- услышали мы взволнованный женскій голосъ. Гольдинъ нагнулся и втащилъ на тормазъ сестру милосердія.