Въ офицерскихъ палаткахъ лѣниво плелись и скоро обрывались никому не интересные разговоры. Уходъ прежняго командира, получившаго подъ Вафангоо загпдочную рану со стороны своего же фронта, новый командующій полкомъ, болѣзнь объѣвшагося бараниной Дубенки, крупный проигрышъ Завадскаго и его смерть -- всѣ эти темы были давно уже исчерпаны.
Непріятель, стоявшій недалеко, подъ Хайченомъ, не шевелился; а если иногда и появлялись его летучіе отряды, то къ нимъ относились почти съ полнымъ равнодушіемъ. Какая-то тупая скука, тоска какъ будто охватила полкъ и овладѣвала людьми все больше и больше, по мѣрѣ того какъ войска отходили къ сѣверу.
Порою какой-нибудь поручикъ, съ едва замѣтными усиками на загорѣломъ и исхудаломъ лицѣ, забирался въ сосновую рощу, раскрывалъ растрепанную книжку "Солдатскаго Чтенія", цѣлыми часами мечтательно слѣдилъ затѣмъ, какъ передвигались дрожащія тѣни въ синевѣ окрестныхъ горъ, и, пока шаловливый вѣтеръ переворачивалъ забытыя страницы,-- Богъ вѣсть, куда уносился мечтою, подъ тихій шелестъ кудрявыхъ и пахучихъ сосенъ.
Казалось, что и солдаты, и офицеры, каждый про себя, думали какую-то крѣпкую, невеселую думу, и, незримо проникшая въ ихъ головы, дума эта сквозила въ медлительныхъ движеніяхъ, въ тягучей, лѣнивой рѣчи и въ хмурыхъ, сосредоточенныхъ взглядахъ.
Одновременно съ овладѣвавшей людьми апатіей сталъ проявляться и быстрый упадокъ дисциплины, сперва среди офицеровъ, а затѣмъ и среди нижнихъ чиновъ. Чуть не каждый день кто-либо изъ офицеровъ, свободныхъ отъ дежурства, подъ благовиднымъ предлогомъ отправлялся за восемнадцать верстъ на станцію Айсандзянъ, гдѣ имѣлось жалкое подобіе буфета, содержимаго плутоватымъ грекомъ.
Въ буфетѣ можно было достать прогорклые консервы американскаго производства и, если не находилось хлѣба, въ которомъ уже давно ощущалась самая крайняя нужда, зато всѣ полки и подоконники Айсандзянскаго кабака были сплошь заставлены всевозможными спиртуозами, начиная отъ шампанскаго и кончая китайскимъ ханшиномъ. Отощавшіе, лишенные питательной, здоровой пищи, живущіе впроголодь офицеры удовлетворяли голодъ кислыми и солеными консервированными спеціями и затѣмъ жадно набрасывались на напитки. Они легко и скоро хмѣлѣли и уже по инерціи перебирались въ душную и грязную каморку буфетчика-грека, гдѣ отъ зари до зари шла самая отчаянная игра.
Здѣсь не разбирали чины и званія: азартъ сравнивалъ всѣхъ.
Прапорщикъ запаса, давно перезабывшій воинскій уставъ и мѣсяца три тому назадъ изображавшій Демосѳена по гражданскимъ дѣламъ, спускалъ все свое скромное жалованье, нерѣдко забранное впередъ за два или три мѣсяца.
Ротные и батальонные командиры играли крупнѣе. Они нѣсколько дольше удерживались съ личными средствами, и только подъ конецъ, когда азартъ окончательно убивалъ чувство совѣсти и долга, они ставили на карту кормовыя девьги довѣренныхъ имъ людей.
Естественнымъ послѣдствіемъ проигрыша являлось безшабашное пьянство, притуплявшее острое чувство досады и, быть можетъ, раскаянія.