-- Подавайте! Я все равно умирать сюда пришелъ!
Сафоновъ вышелъ за околицу деревушки и побрелъ по узкой тропинкѣ, исчезавшей въ высокомъ гаолянѣ. Съ нѣкоторыхъ поръ въ немъ стала сказываться потребность уединенія. Забравшись куда-нибудь подальше отъ бивака, онъ ложился и весь отдавался воспоминаніямъ и думамъ.
Передъ нимъ проходили боевые эпизоды, походныя сцены, и вмѣстѣ съ ними являлись мысли, новыя и тревожныя, возникали вопросы -- странные, какъ ему казалось, часто мучительные вопросы, на которые онъ не находилъ отвѣта. Онъ не пускался въ откровенныя бесѣды съ товарищами, и иногда ему чудилось, что многіе изъ нихъ носятъ въ себѣ такія же мысли и сомнѣнія и ревниво скрываютъ ихъ другъ отъ друга, стараясь казаться спокойными и равнодушными. Онъ замѣтилъ, что и однообразныя, на первый взглядъ, солдатскія лица измѣнились за это время. Что-то новое сквозило въ глазахъ безотвѣтнаго сѣраго стада, послѣ послѣднихъ боевъ и безпрерывнаго отступленія. Ему казалось, что всѣ эти люди, собранные съ разныхъ концовъ, обезличенные и подогнанные подъ одну мѣрку, превращенные въ какую-то безсмысленную, автоматическую массу, вдругъ получили какое-то откровеніе, узнали нѣчто новое, поняли что-то такое, чего не понимали прежде, и глубоко задумались надъ этимъ откровеніемъ.
Онъ сошелъ съ тропинки и прилетъ на прогалинѣ, зеленѣвшей длинною, узкою лентою. Съ обѣихъ сторонъ тихо шелестѣлъ вѣчно трепещущій, высокій и стройный гаолянъ и нашептывалъ думы. Вверху, въ дѣвственной лазури, застыло, розоватое по краямъ, бѣлое облачко. Въ концѣ прогалины нѣжно синѣли далекія горы.
Сафоновъ вспомнилъ, какъ много лѣтъ тому назадъ онъ забирался въ густую рожь, гдѣ синѣли васильки, и упивался чтеніемъ большой книги. Въ ней описывалась война и подвиги ея героевъ. Какъ волновалась тогда его грудь, какія чувства пробуждались въ душѣ! Мертвыя буквы оживали! Онъ воплощался въ каждаго изъ героевъ, онъ спасалъ жизнь командировъ, заслоняя ихъ своей грудью, совершалъ чудеса храбрости, съ крикомъ "братцы, за мной!" бросался впередъ, навстрѣчу смерти; ему рукоплескали враги, онъ умиралъ смертью героя, со свѣтлой улыбкой, подъ сѣнью склонившихся надъ нимъ знаменъ. И война казалась ему грандіозной героической эпопеей, чѣмъ-то торжественно-величавымъ и прекраснымъ, какъ чудная картина, какъ дивная музыка.
Давно это было; житейскіе будни покрыли сѣрымъ налетомъ свѣтлую, героическую грезу юности; но когда загорѣлась война, ея призывъ нашелъ въ его душѣ горячій откликъ, и забытая греза воскресла въ памяти.
Поздно вечеромъ вернулся Сафоновъ на бивакъ и заглянулъ въ палатку капитана Заленскаго, гдѣ собралось нѣсколько человѣкъ, по случаю прибытія новаго офицера. Капитанъ разсказывалъ гостю о Завадскомъ.
-- Да-да! Ни за грошъ пропалъ бѣдняга!.. Это скоро послѣ Дашичао было... Донесли однажды бригадному, что деревня Ходягоу японцами занята! Тотъ, какъ водится, не повѣрилъ... "Врутъ, говоритъ, ваши охотники! У нихъ, говоритъ, очень пылкая фантазія!" Кое-какъ, однако, убѣдили генерала! Приказали послать офицера съ полуротой, провѣрить донесеніе! Покойникъ Завадскій присталъ къ полковому: "пустите меня", да и кончено! Ну, назначили его. Пошелъ! Добрался гаоляномъ до самой деревни, разсыпалъ полуроту, зашелъ съ двухъ сторонъ и шарахнулъ по деревнѣ залпомъ. Японцы, какъ тараканы, повысыпали изъ фанзъ. Обѣдали они, оказывается. Онъ второй залпъ! Тѣхъ цѣлая рота была. Растерялись, почти безъ выстрѣла стали уходить. Думали, -- батальонъ нагрянулъ. Ну а потомъ, очевидно, опомнились, давай залпами отвѣчать. Завадскій -- пачками... Форменный бой завязался! Нашимъ ничего, за фанзами укрывались, а тѣ на виду... Затѣмъ перебѣжку сдѣлалъ и бросился "на ура". Одного убитымъ потерялъ, четверо раненыхъ... А у тѣхъ десятка два на мѣстѣ осталось. Возвращается, доноситъ: "деревня Судятунъ, занятая ротою японцевъ, очищена отъ непріятеля"... Словомъ, какъ слѣдуетъ... Да-съ! Что бы вы думали? Требуетъ начальство полкового: "кого вы послали? Что натворили?" Тотъ даже растерялся... "Помилуйте, мнѣ отъ дивизіоннаго нагоняй. Превышеніе власти. Ему приказали "провѣрить", а онъ въ бой ввязался. Если каждый офицеръ станетъ разсуждать и самовольно ввязываться"... и пошла писать губернія! Ну, полковой -- къ полковнику Дубенкѣ, тотъ на меня взъѣлся, словомъ, вмѣсто добраго дѣла скандалъ вышелъ. Завадскій выговоръ получилъ и запилъ. Боялся я за него... какъ бы не натворилъ чего... "Дураки, идіоты, служить нельзя больше",-- кричалъ все, подвыпвиши.-- "Если бы не вы, пане капитане, и не ваши сѣдые усы, я бы не спустилъ этимъ буквоѣдамъ"...
-- Да... Раньше все въ охотничью команду просился и много бы онъ пользы принесъ, ну, а послѣ этого казуса -- махнулъ рукой и больше на водку налегъ. Какъ-то является ко мнѣ поздно вечеромъ, выпивши и весь въ болотѣ... Тогда дождь былъ... "А японцы, говоритъ, опять въ Судятунѣ устроились -- самъ видѣлъ. Надъ нами издѣваются." Ничего я ему не отвѣтилъ, но, зная, что покойникъ никогда зря не говорилъ, сообщилъ полковому, полковой бригадному. Генералъ нахмурился... "Опять,-- говоритъ,-- это Завадскій. Ему ничего нельзя поручать!" А при штабѣ въ это время болтался прикомандированнымъ князекъ одинъ, бывшій кавалергардъ.-- "Разрѣшите мнѣ". Разрѣшили. Тотъ взялъ казаковъ и полетѣлъ "провѣрять"... Покружилъ около деревни, послѣ обѣда вернулся. "Ничего подобнаго. Я и китайцевъ допрашивалъ: верстъ на тридцать ни одного японца." Посмѣялись еще надъ покойникомъ,-- отъ водки, дескать, ему японцы мерещатся.-- Дубенко, какъ водится, не стерпѣлъ и пересплетничалъ Завадскому. Тотъ только плюнулъ. А потомъ взялъ лошадь и уѣхалъ. Къ ночи не вернулся. Утромъ охотниковъ послали, привели китайца; тотъ и разсказалъ, что видѣлъ. Японцы давно замѣтили его и послали въ гаолянъ обходомъ. Дали по лошади залпъ, его въ ногу ранили. Окружили бѣднягу, хотѣли живымъ взять; а онъ револьверъ выхватилъ, одного убилъ, двоихъ ранилъ, всѣ заряды выпустилъ... Ну, набросились на него, а онъ шашкой... Тѣ обозлились, прикололи штыкомъ... Въ деревню принесли, говорятъ, еще живъ былъ...
Капитанъ умолкъ. Молчали и офицеры.