Дубенко поднялъ на смѣхъ конфузливаго Кранца, который, по его мнѣнію, "зъ глузду зъихавъ" (съ ума спятилъ) и перекрестилъ его въ "графа Каліострова". Когда же задѣтый за живое, покраснѣвшій, какъ дѣвушка, Кранцъ сталъ оправдываться и въ смутныхъ, сбивчивыхъ выраженіяхъ заговорилъ о "книгѣ природы", о пониманіи ея языка и явленій, о "заблудившемся человѣчествѣ",-- Дубенко разразился гомерическимъ хохотомъ и объявилъ, что онъ "такъ и быть" прочитаетъ молодому "дурню" кое-что изъ "настоящей" книги природы. Съ таивственнымъ видомъ, словно извлекая сокровище, онъ досталъ изъ гинтера объемистую тетрадь въ красномъ сафьянномъ переплетѣ, напялилъ на лоснящійся носъ очки въ оловянной оправѣ и съ плотояднымъ, слащавымъ выраженіемъ лица сталъ читать, подчеркивая и смакуя почти каждое слово.
Красная тетрадь оказалась собраніемъ произведеній пресловутаго Баркова и другихъ неизвѣстныхъ авторовъ.
Въ ней были цѣлыя поэмы, описывающія съ мельчайшими подробностями самый пошлый, беззастѣнчивый развратъ. Эта "литература" производила на слушателей огромное впечатлѣніе и пробуждала дремавшіе инстинкты.
-- О, чтобъ тебя!..-- вырывались восклицанія.-- Даже слюни текутъ...
-- Ухъ! Попадись мнѣ теперь только какая-нибудь этакая... я бы, чортъ возьми!
-- А ну, полковникъ, еще разъ это мѣсто... еще разъ!..
Слушатели, повидимому, переживали во время чтенія всѣ описываемые моменты чувственныхъ наслажденій и въ наиболѣе сильныхъ мѣстахъ прерывали чтеца одобрительными восклицаніями: "Го-го-го! Такъ ее, такъ ее... вотъ это здорово!.." Послѣ чтенія Дубенко признался, что въ часы досуга онъ и самъ иногда сочиняетъ стишки "насчетъ природы", но, несмотря на настойчивыя требованія присутствующихъ, прочитать свои "произведенія", отказался.
Послѣ этого Кранцъ никогда больше не разговаривалъ о "книгѣ природы", а къ насмѣшкамъ товарищей и кличкѣ "графа Каліострова" сталъ относиться совершенно равнодушно, продолжая упорно перечитывать свою завѣтную книжку.
Передъ Дубенкой уже лежалъ цѣлый ворохъ кредитокъ, перемѣшанныхъ съ золотомъ и серебромъ, и подполковникъ, видимо, собирался бросить метать, когда въ палатку заглянулъ штабсъ-капитанъ Мурза-Тагабаевъ, командовавшій десятой ротой,-- высокій, стройный брюнетъ, съ нѣсколько хмурымъ, задумчивымъ лицомъ. Онъ никогда не игралъ, не участвовалъ въ попойкахъ, держался больше въ сторонѣ, не любилъ долгихъ разговоровъ, а съ начальствомъ держался съ достоинствомъ и сухостью, подчасъ довольно рѣзкою
Товарищи относились къ нему какъ бы съ нѣкоторой боязнью, и даже безпардонный Дубенко какъ будто стѣснялся его. Въ десятой ротѣ его любили за простоту и заботливость о солдатѣ.