Почетъ воздаваемый Глупости.
Иному можетъ показаться, что въ словахъ моихъ больше самомнѣній, чѣмъ правды. Хорошо, присмотримтесь къ жизни людей и мы нагляднымъ образомъ убѣдимся, насколько они всѣ одолжены мнѣ, и въ какомъ почетѣ нахожусь я у всѣхъ, начиная съ сильныхъ міра сего и кончая послѣднимъ изъ маленькихъ людей. Нѣтъ нѣтъ нужды останавливаться на представителяхъ всѣхъ слоевъ общества: это было бы слишкомъ долго; достаточно будетъ остановиться лишь на представителяхъ болѣе видныхъ и вліятельныхъ: по нимъ легко будетъ судить и объ остальныхъ, тѣмъ болѣе, что масса, вѣдь, и безъ того, безспорно, цѣликомъ мнѣ принадлежитъ. Проявленія глупости въ ней дотого многообразны -- можно сказать, что каждый день приноситъ съ собой какую-нибудь новинку въ этомъ отношеніи -- что для осмѣянія всѣхъ ихъ не хватило бы и тысячи Демокритовъ, не говоря уже о томъ, что потребовался бы еще особый Демокритъ для осмѣянія этихъ послѣднихъ. Трудно себѣ представить, сколько развлеченія, сколько забавы и потѣхи доставляютъ ежедневно люди богамъ, обыкновенно посвящающимъ свои трезвые дообѣденные часы выслушиванію людскихъ споровъ и домогательствъ. Но когда, хорошо угостившись нектаромъ, они теряютъ и способность и охоту къ серьезнымъ дѣламъ, тогда, усѣвшись на самой верхушкѣ неба, начинаютъ они со своей возвышенной позиціи наблюдать за тѣмъ, что дѣлаютъ люди: нѣтъ для нихъ усладительнѣе этого зрѣлища! Боже безсмертный, что за комедія -- весь этотъ разноголосый гомонъ глупцовъ! Говорю это на основаніи личныхъ впечатлѣній, такъ какъ иногда мнѣ тоже случается бывать въ обществѣ поэтическихъ боговъ. Чего-чего тутъ не насмотришься! Вонъ, одинъ умираетъ отъ любви къ бабенкѣ, и тѣмъ болѣе въ нее влюбляется, чѣмъ менѣе встрѣчаетъ отъ нея взаимности. Тотъ женится на приданомъ, вмѣсто жены. Этотъ торгуетъ своею собственной невѣстой. Другой, ревнивецъ, не спускаетъ съ своей безпокойнаго взгляда. Иной, по случаю траура, творитъ тысячи глупостей; призываетъ, напримѣръ, наемныхъ лицедѣевъ, чтобы они изобразили въ лицахъ его печаль. Другой плачетъ на могилѣ тещи. Этотъ все, что только ему удается набрать, сваливаетъ въ свой желудокъ, хотя вскорѣ ему предстоитъ быть можетъ, изрядно голодать. Иной считаетъ верхомъ благополучія -- валяться въ постели и плевать въ потолокъ. Другіе вѣчно въ хлопотахъ и тревогахъ о чужихъ дѣлахъ, а о своихъ забываютъ. Есть и такіе, что въ долгу, какъ въ шелку, и наканунѣ банкротства воображаютъ себя богачами. Другой находитъ высшее счастіе въ томъ, чтобы жить какъ нищій, лишь бы оставить богатое состояніе своему наслѣднику. Этотъ, изъ-за ничтожной и невѣрной прибыли, рыщетъ по морямъ, бравируя волны и вѣтры и рискуя жизнью, которую, однако, вѣдь, не купишь потомъ за деньги. Тотъ предпочитаетъ искать обогащенія въ войнѣ, вмѣсто того, чтобы проводить жизнь дома въ покоѣ и безопасности. Есть и такіе, что самый вѣрный путь къ обогащенію видятъ въ томъ, чтобы подмазаться къ бездѣтнымъ старичкамъ. Нѣтъ недостатка и въ такихъ, которые стремятся достигнуть той же цѣли, превратившись въ милыхъ дружковъ богатенькихъ старушекъ. Всего забавнѣе для зрителей-боговъ видѣть, какъ зачастую попадаютъ въ сѣти тѣ, которые ставятъ сѣти другимъ. Но нѣтъ людей глупѣе и гнуснѣе купцовъ! Изъ всѣхъ людскихъ профессій, торговля есть самая гнусная, какъ потому, что имѣетъ своею цѣлью -- такую низкую вещь, какъ корысть, такъ и потому, что вершится она при помощи самыхъ гнусныхъ средствъ: обмана, лживой божбы, мошенничества, обвѣшиванья и обмѣриванья. Не смотря на это, купцы имѣютъ глупость считать себя первыми людьми только потому, что пальцы у нихъ унизаны золотыми кольцами. И нѣтъ у нихъ недостатка въ льстецахъ и подлипалахъ, которые всячески льстятъ имъ, даже титулуютъ ихъ "превосходительствами", въ надеждѣ, что и на ихъ долю перепадетъ крупица неправедно нажитыхъ тѣми богатствъ. Индѣ увидишь пифагорейцевъ, которымъ до такой степени представляются общими всѣ имущества, что они считаютъ себя законными наслѣдниками всего, что плохо лежитъ. Есть люди, которые богаты лишь въ собственномъ воображеніи, и, грезя сладкими сновидѣніями, считаютъ этого вполнѣ достаточнымъ для своего счастья. Нѣкоторые находятъ удовольствіе казаться богачами на людяхъ, а дома скряжнически голодаютъ. Одинъ торопится поскорѣе просадить все свое имущество; другой, наоборотъ, стремится сколотить себѣ состояніе всякими правдами и неправдами. Одинъ хлопочетъ и мечется, чтобы добиться общественной должности, а другого клещами не вытащишь изъ-за печки. Немало людей, которые поглощены нескончаемыми тяжбами и наперерывъ другъ передъ другомъ стремятся обогатить на свой счетъ и судью, который тянетъ дѣло, и адвоката, который подъ рукой ему помогаетъ: судебная волокита, вѣдь, имъ обоимъ на руку. У одного на умѣ революціи, у другого грандіозные проекты. Иной идетъ въ Римъ или ко св. Якову, гдѣ ему въ сущности дѣлать нечего, оставляя дома жену и дѣтей.
Родъ людской -- рой мошекъ.
Вообще, если взглянуть на всѣ эти безчисленныя треволненія смертныхъ съ луны, какъ это сдѣлалъ когда-то Мениппъ, то родъ людской представится въ видѣ роя мошекъ или комаровъ, ссорящихся и воюющихъ между собой, строящихъ другъ другу козни, грабящихъ, играющихъ, дурачащихся, плодящихся, падающихъ, умирающихъ... Трудно себѣ представить, сколько потрясеній, сколько трагедіи въ эфемерной жизни этой крохотной твари! Налетитъ ли военная буря, язвы ли смертоносной бѣдой разразятся, -- ихъ гибнутъ тысячи!.. Было бы, однако, верхомъ глупости пытаться перечислить по порядку всѣ проявленія людской глупости и сумасбродства.
Учителя грамматики.
Перехожу поэтому къ тѣмъ, которые слывутъ у смертныхъ мудрецами и которые, какъ говорится, держатъ золотую вѣтвь въ рукахъ. Первое мѣсто среди этой категорій людей занимаютъ учителя грамматики. Вотъ люди, которые были бы самыми злополучными и жалкими, истинными пасынками судьбы, если бы я не скрашивала неприглядность ихъ жалкой профессіи нѣкоторымъ усладительнымъ сумасбродствомъ. Они обречены не пяти проклятіямъ, о которыхъ говоритъ извѣстная греческая эпиграмма, а цѣлымъ сотнямъ. Вѣчно впроголодь, неумытые непричесаные, грязно одѣтые, сидятъ они въ своихъ школахъ, соединяющихъ въ себѣ прелести толчеи и застѣнка. Убійственный трудъ управляться съ буйной ватагой маленькихъ сорванцовъ; не даромъ же и старятся они прежде времени, глохнутъ отъ вѣчнаго шума и крика и чахнутъ отъ вѣчной вони и грязи, въ которой имъ приходится проводить свою жизнь... Жалкіе люди! скажете вы. Но подите-жъ, самимъ себѣ они кажутся первѣйшими среди смертныхъ -- и это по моей милости. Съ какимъ самодовольствомъ нагоняютъ они страхъ на запуганную толпу ребятишекъ своимъ грознымъ видомъ и свирѣпымъ голосомъ; съ какимъ наслажденіемъ угощаютъ они своихъ питомцевъ линейками, розгами, плетками, и свирѣпствуютъ на всѣ лады, точь въ точь этотъ куманскій оселъ {Намекъ на извѣстную басню объ "ослѣ въ львиной шкурѣ".}. Они настолько довольны собой, что окружающая ихъ грязь кажется имъ изысканною чистотой, амарикійская вонь -- благоуханіемъ, собственное рабство -- царствомъ, и свою тираинію они не промѣняли бы на власть Фалариса или Діонисія.
Ихъ ученое самомнѣніе.
Но что въ особенности преисполняетъ блаженствомъ ихъ душу, это-то высокое мнѣніе, которое они имѣютъ о своей учености. Пусть они набиваютъ головы своихъ питомцевъ самой вздорной чепухой, но -- Боже мой!-- гдѣ тотъ Палемонъ или тотъ Донатъ {Имена двухъ знаменитыхъ въ свое время грамматиковъ.}, на котораго они не смотрѣли бы свысока! И какимъ-то колдовствомъ удается имъ до такой степени обморачивать глупенькихъ маменекъ и придурковатыхъ папенекъ, что послѣднимъ они кажутся тѣмъ, за что себя выдаютъ. Ко всему этому надо прибавить и еще одинъ видъ наслажденія, который составляетъ удѣлъ людей этой категоріи. Посчастливится ли кому изъ нихъ вычитать въ какой-нибудь заплѣсневѣвшей грамотѣ имя матери Анхиза или мало извѣстное слово, въ родѣ bubsequa, bovinator, manticulator, -- либо откопать гдѣ-нибудь обломокъ стараго камня съ полустертою надписью -- Юпитеръ! -- какое тутъ ликованье, какой тріумфъ, какіе панегирики! точно человѣкъ Африку по корилъ или завоевалъ Вавилонъ! Иной съ хвастовствомъ показываетъ своимъ поклонникамъ -- вѣдь бываютъ такіе и у этихъ господъ!-- образцы своего бездарнаго и безтолковаго стихоплетства, совершенно увѣренный, что въ него переселилась душа самого Вергилія.
Ихъ взаимное самовосхваленіе. Обращикъ ученаго грамматика.
Но нѣтъ ничего забавнѣе того, какъ они, расточая другъ другу взаимныя любезности, выхваляютъ одинъ другого, взаимно другъ другомъ восхищаются, нѣжно почесываютъ другъ другу за ушами... Зато случись кому другому сдѣлать какую-нибудь пустячную ошибку въ одномъ словечкѣ въ присутствіи одного изъ этого рода аристарховъ -- Боже мой! -- какая громоносная, какая безпощадная критика! Я вамъ приведу одинъ случай, и да обрушится на меня гнѣвъ всѣхъ грамматиковъ на свѣтѣ, если я что-либо прибавляю отъ себя. Есть у меня одинъ знакомый, ученѣйшій энциклопедистъ: онъ и эллинистъ, и латинистъ, и математикъ, и философъ, и медикъ -- и все это не какъ-нибудь. Ему уже подъ 60 лѣтъ. И вотъ этотъ ученѣйшій мужъ, оставивъ всѣ свои прочіе научные интересы, уже болѣе 20 лѣтъ корпитъ надъ грамматикой; его мечта, это -- дожить до той минуты, когда наконецъ онъ дойдетъ до точнаго рѣшенія вопроса о способѣ безошибочнаго различенія всѣхъ частей рѣчи, -- вопросъ, котораго не удалось до сихъ поръ вполнѣ удовлетворительно разрѣшить ни одному эллинисту или латинисту. Точно, въ самомъ дѣлѣ, стоитъ поднимать войну изъ-за того, что кто-нибудь приметъ иной разъ союзъ за нарѣчіе!.. И такъ какъ, благодаря этому обстоятельству, существуетъ столько грамматикъ, сколько грамматиковъ, и даже болѣе -- напримѣръ, одинъ лишь мой Альдъ издалъ болѣе пяти грамматикъ -- то мои ученый старикъ считаетъ своимъ долгомъ не пропустить ни одной, хотя бы самой невѣжественной и нелѣпой грамматики, безъ того, чтобы не подвергнуть ее самому тщательному изученію и самому кропотливому разбору. Его мучитъ при этомъ безпокойная подозрительность ко всякому: а вдругъ кто-нибудь другой работаетъ надъ тѣмъ же вопросомъ! И вотъ его гнететъ страхъ, что кто-нибудь предвосхититъ его славу, и трудъ столькихъ лѣтъ будетъ потерянъ безвозвратно...