Благополучіе глупцовъ.
Итакъ -- къ дѣлу. Какъ я уже сказала, любитъ фортуна людей сумасбродныхъ и поклонниковъ девиза: "была-не-была!" Мудрость, наоборотъ, дѣлаетъ людей робкими. Благодаря своей робости, мудрецы прозябаютъ въ бѣднотѣ, голодѣ и грязи, въ пренебреженіи, въ безславіи, ни откуда не встрѣчая доброжелательства. А глупцы? Деньги текутъ къ нимъ рѣкой, имъ даютъ государственныя должности, словомъ -- имъ везетъ всюду и во всемъ. Въ самомъ дѣлѣ, если для человѣка высшее счастье -- нравиться князьямъ и вращаться въ обществѣ придворной знати, то на что ему мудрость, которая вѣдь у этихъ господъ на самомъ дурномъ счету? Поставилъ ли кто цѣлью своей жизни обогащеніе?-- Какъ зашибить ему деньгу, если онъ послѣдуетъ голосу мудрости, которая не допускаетъ клятвопреступленія, -- если онъ будетъ краснѣть, когда его уличатъ во лжи, если въ его глазахъ будутъ имѣть какое-нибудь значеніе всѣ эти выдуманныя мудрецами щепетильности относительно кражи и ростовщичества?... Если, далѣе, человѣкъ стремится сдѣлать церковную карьеру? Кому же неизвѣстно, что хорошей церковной должности скорѣе добьется оселъ или буйволъ, чѣмъ мудрецъ?... Ищешь ли ты чувственныхъ наслажденій? Но женщины всей душой преданы глупцамъ, а отъ всякаго мудреца брезгливо сторонятся, какъ отъ гадины. Наконецъ, люди, желающіе пожить въ свое удовольствіе, прежде всего удаляютъ изъ своей компаніи всякаго мудреца, вмѣсто котораго они примутъ скорѣе какое-нибудь животное. Словомъ, куда ни повернись -- у первосвященниковъ, у князей, у судей, у чиновниковъ, у друзей и недруговъ, у великихъ и ничтожныхъ -- все пріобрѣтается на наличныя деньги; а такъ какъ мудрецъ относится къ деньгамъ съ презрѣніемъ, то онѣ систематически избѣгаютъ его.
Свидѣтельства авторитетовъ. Пословицы. Писатели.
Но, хотя мои права на самовосхваленіе не имѣютъ предѣловъ, однако надо же когда-нибудь кончить мою рѣчь. Итакъ, спѣшу закончить; позволю только отмѣтить въ немногихъ словахъ тотъ фактъ, что есть въ числѣ великихъ писателей такіе, которые прославили меня, какъ своими писаніями, такъ и своими дѣяніями: я не хочу, чтобы мои слушатели вынесли впечатлѣніе, будто я только одна собой восхищаюсь и не могу сослаться ни на какой авторитетъ, за что, конечно, не преминули бы меня упрекнуть законовѣды. Послѣдую же ихъ примѣру, и позволю себѣ сослаться на нѣкоторые авторитеты, хотя бы и не относящіеся къ дѣлу. Начну съ общепризнанной истины, что -- какъ гласитъ пословица -- "если нѣтъ вещи, нужно ее поддѣлать". Болѣе конкретнымъ образомъ высказываютъ ту же истину, когда твердятъ дѣтямъ: "если хочешь быть умненькимъ, умѣй кстати прикинуться глупенькимъ". Судите же сами, какое это великое благо -- глупость, если даже обманчивая тѣнь ея, -- если простое подражаніе ей такъ рекомендуется авторитетными людьми!.. Еще откровеннѣе этотъ откормленный и выхоленный поросенокъ изъ Эпикурова стала {Такъ называетъ самъ себя Горацій въ одномъ изъ своихъ "Посланій". Эпикуръ -- греческій философъ IV в. "Эпикурово стадо" -- его послѣдователи, возводившіе наслажденіе въ принципъ этики.}, рекомендующій "примѣшивать глупость къ серьезнымъ вещамъ" -- напрасно только прибавилъ онъ "изрѣдка". У того же поэта читаемъ въ другомъ мѣстѣ: "Побезумствовать кстати -- разлюбезное дѣло!"
Въ другомъ мѣстѣ онъ говоритъ про себя, что "предпочитаетъ казаться сумасбродомъ и болваномъ, чѣмъ -- медрецомъ и букой". Сошлюсь также на Гомера. Телемака, котораго онъ всячески расхваливаетъ, онъ называетъ иногда "дитя неразумное". И трагики точно также любятъ прилагать этотъ эпитетъ, въ симпатичномъ смыслѣ, къ дѣтямъ и юношамъ. А что составляетъ главный сюжетъ этой священной поэмы Иліады, какъ не ярость и гнѣвъ одинаково глупыхъ царей и народовъ?.. Наконецъ, что категоричнѣе этой похвалы Цицерона по моему адресу: "Глупцами -- говоритъ онъ -- полонъ міръ". Но кому же неизвѣстно, что, чѣмъ болѣе распространено извѣстное благо, тѣмъ оно превосходнѣе?.. Но, быть можетъ, приведенные мною авторитеты не имѣютъ достаточно убѣдительности въ глазахъ христіанъ?
Ссылки на Св. писаніе.
Хорошо, попробуемъ обосновать наши похвалы свидѣтельствами Священнаго Писанія, съ благосклоннаго позволенія гг. богослововъ. Трудную задачу беру я на себя.
Такъ какъ врядъ ли было бы удобно снова вызывать музъ съ Геликона, тѣмъ болѣе, что и дѣло на этотъ разъ не входитъ въ ихъ компетенцію, то, быть можетъ, приличнѣе будетъ начать мнѣ свое вступленіе на тернистый путь богословія обращеніемъ къ душѣ Скота {Средневѣковой богословъ Дунсъ Скотъ, уже неоднократно упомянутый.}, чтобы она хоть на минутку переселилась изъ своей Сорбонны въ мою грудь, а потомъ пусть переселяется, куда ей угодно, хоть въ ворону! Эхъ, если бы да еще подходящую физіономію, да богословское облаченіе въ придачу... Одного только боюсь: увидѣвъ во мнѣ столько богословской учености, не притянули бы меня по обвиненію въ кражѣ, какъ будто бы я обобрала докторовъ богословія... Но я должна замѣтить, что вовсе нѣтъ ничего удивительнаго въ моей богословской учености, если принять во вниманіе мою исконную и тѣсную дружбу съ богословами, благодаря чему я успѣла кое-что перенять у нихъ. Вѣдь, заучилъ же этотъ болванъ Пріапъ нѣсколько греческихъ словъ, которыя ому удалось подслушать и записать, когда господинъ читалъ вслухъ по-гречески? {Намекъ на одинъ миѳъ о Пріапѣ.} Сошлюсь также на примѣръ Лукіановскаго пѣтуха, который, живя постоянно съ людьми, научился подъ конецъ довольно бѣгло изъясняться по-человѣчески {Намекъ на одинъ изъ Разговоровъ Лукіана.}.
Но пора къ дѣлу. Пишетъ Экклезіастъ въ первой главѣ: "Неразумнымъ нѣтъ числа". Говоря о безчисленности неразумныхъ или глупцовъ, не хочетъ ли писатель сказать, что всѣ люди глупы, за единичными исключеніями, которыя врядъ ли стоитъ принимать во вниманіе? Еще опредѣленнѣе выражается Іеремія, говоря, въ 10 гл., что "глупымъ становится всякій человѣкъ отъ мудрости своей". Одному лишь Богу приписываетъ онъ мудрость, оставляя въ удѣлъ людямъ глупость. Тотъ же пророкъ немного выше пишетъ: "Да не похвалится человѣкъ мудростію своею". Почему не хочешь ты, превосходный Іеремія, чтобы человѣкъ гордился своею мудростью? Да потому -- отвѣтитъ онъ -- что нѣтъ у человѣка мудрости! Но возвращаюсь къ Экклезіасту. "Суета суетъ, и все суета!" -- восклицаетъ онъ. Что иное хотѣлъ онъ сказать этими словами, какъ не то, что вся человѣческая жизнь есть лишь нѣкоторая игра глупости? Не представляютъ ли эти слова Экклезіаста блестящее подтвержденіе приведеннаго выше изреченія Цицерона, что "міръ полонъ глупцовъ"? Далѣе, мудрый Экклезіастъ говоритъ: "Глупецъ измѣнчивъ, какъ луна, мудрецъ же неизмѣненъ, какъ солнце": не заключается ли въ этихъ словахъ намекъ на то, что родъ человѣческій глупъ поголовно, а эпитетъ мудраго приличествуетъ лишь Богу, предполагая, что подъ луной разумѣется человѣческая природа, а подъ солнцемъ, источникомъ свѣта, Богъ? Такое толкованіе какъ нельзя лучше гармонируетъ съ этимъ изреченіемъ Христа въ Евангеліи, что "никто не благъ, только -- одинъ Богъ". А такъ какъ всякій, кто не мудръ, глупъ, всякій же кто благъ, мудръ, какъ учатъ стоики, то отсюда съ логическою необходимостью вытекаетъ, что всѣ люди глупы. Далѣе, Соломонъ, въ 15 гл., говоритъ: "Глупость есть радость глупца". Этими словами премудрый царь хочетъ, очевидно, сказать, что безъ глупости нѣтъ никакой радости въ жизни. Ту же мысль находимъ и въ другомъ мѣстѣ, въ слѣдующихъ словахъ: "Кто умножаетъ знаніе, умножаетъ скорбь, и чѣмъ умнѣе человѣкъ, тѣмъ менѣе доволенъ онъ жизнью". Не ту же ли самую мысль находимъ мы у того же превосходнаго моралиста, когда онъ говоритъ въ 7 гл.: "Сердце мудрыхъ -- тамъ, гдѣ печаль, а сердце глупыхъ -- тамъ, гдѣ веселіе"? Послѣ всего этого понятно, почему этотъ мудрый Соломонъ не удовольствовался изученіемъ мудрости, но счелъ нужнымъ также и со мной познакомиться. Если мнѣ не вѣрите, вотъ вамъ его собственныя слова, глава 1: "И отдалъ я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и науку, заблужденія и глупость". Обратите здѣсь вниманіе на то обстоятельство, что глупость упомянута на послѣднимъ мѣстѣ: это для того, чтобы оттѣнить ея превосходство, такъ какъ вамъ хорошо извѣстно, что по церковному чину лицо, первое по своему достоинству, занимаетъ всегда послѣднее мѣсто, согласно евангельскому изреченію: "первые будутъ послѣдними, а послѣдніе первыми". Но что глупость имѣетъ превосходство передъ мудростью, совершенно ясное свидѣтельство тому находимъ въ сочиненіи извѣстнаго церковнаго писателя. Слова его я впрочемъ приведу не иначе, какъ подъ условіемъ, что вы поможете соотвѣтствующими отвѣтами на мои вопросы ввести васъ въ занимающую меня мысль, какъ это дѣлаютъ у Платона собесѣдники Сократа. Что надо болѣе скрывать по вашему: то ли, что рѣдко и цѣнно, или то, что общераспространенно и дешево? Вы молчите? Ну, чтожъ, если не хотите мнѣ отвѣтить, за васъ отвѣтитъ мнѣ эта греческая пословица: "кувшину и у порога неопасно". Чтобы предупредить всякую попытку возраженія, спѣшу заявить, что пословицу эту цитируетъ самъ Аристотель, котораго боготворятъ наши магистры. Не думаю, чтобы среди васъ нашелся такой дуракъ, чтобы драгоцѣнныя камни и золото оставить на улицѣ, "у порога". О, нѣтъ, такія вещи вы припрятываете какъ можно подальше и понадежнѣе -- въ самые потаенные уголки окованныхъ желѣзомъ съ секретными замками сундуковъ. Стало быть, то, что драгоцѣннѣе, то прячутъ, а то, что подешевле, оставляютъ на виду. Съ другой стороны, авторитетъ, на который я ссылаюсь, запрещаетъ скрывать мудрость и рекомендуетъ скрывать глупость. "Человѣкъ, скрывающій свою глупость, говоритъ онъ, лучше человѣка, скрывающаго свою мудрость". Стало быть, мудрость есть менѣе цѣнная вещь, чѣмъ глупость. И Священное Писаніе приписываетъ глупцу простодушіе и прямоту, между тѣмъ какъ мудрецъ всегда ставитъ себя выше другихъ. Такъ, по крайней мѣрѣ, понимаю я слова Экклезіаста, гл. 10: "Идя по улицѣ, глупецъ всѣхъ встрѣчныхъ принимаетъ за глупцовъ". Но приравнивать къ себѣ другихъ, это значить приписывать имъ свои собственныя достоинства (кто же, думая о себѣ, думаетъ о чемъ-либо иномъ, какъ не о достоинствахъ своихъ?), а не есть ли это признакъ необыкновеннаго простодушія? Неудивительно поэтому, что нисколько не стыдно было великому царю сказать о себѣ, 30 гл.: "Я -- глупѣйшій изъ людей". Точно также Ап. Павелъ, въ своемъ посланіи къ Коринѳянамъ, признается, не совсѣмъ правда охотно: "Какъ неразумный говорю я, и даже болѣе", -- онъ какъ бы считаетъ позорнымъ уступить кому-либо въ неразуміи.
Воображаю, какой крикъ поднимутъ сейчасъ противъ меня разные греки {Т. е. богословы-гуманисты, знатоки греческаго языка, въ родѣ Рейхлина или самого Эразма.}, которые, вѣдь, готовы, точно вороньё, выцарапать глаза совершеннымъ богословамъ, на которыхъ напускаютъ туманъ своими комментаріями. Сказать мимоходомъ, къ этой шайкѣ -- если не въ качествѣ альфы, то во всякомъ случаѣ въ качествѣ беты -- принадлежитъ и мой пріятель Эразмъ, которому я уже не разъ сдѣлала честь упоминаніемъ его имени. Вотъ, возопіютъ они, поистинѣ глупая и подлинно достойная Моріи цитата! Вовсе не то хотѣлъ сказать Апостолъ, что тебѣ померещилось! Апостолъ не хочетъ непремѣнно сказать, что его слѣдуетъ считать неразумнѣе прочихъ, но дѣло въ томъ, что сказавъ: "они -- служители Христа, и я -- тоже", -- онъ какъ будто спохватился, что, приравнивая себя въ этомъ отношеніи къ прочимъ, онъ нѣкоторымъ образомъ умалилъ свое достоинство, и чтобы исправить эту недоговорку, онъ прибавилъ: "я еще въ большей степени", -- давая тѣмъ понять, что онъ сознаетъ не только свое равенство съ остальными Апостолами въ евангельскомъ служеніи, но и нѣкоторое превосходство надъ ними. Но, съ другой стороны; чтобы не произвести дурного впечатлѣнія подобнымъ категорическимъ заявленіемъ, которое могло бы показаться нѣсколько хвастливымъ, Апостолъ предпочелъ прикрыть свою мысль ссылкой на глупость: дескать это -- привилегія глупцовъ -- высказывать всю истину, безъ риска кого-нибудь оскорбить.