Профессор, пренебрегая конспирацией, радостно мурлыкнул:
— Отметим: коммунисты склонны к извращению, именуемому фетишизмом.
Боясь запамятовать, быстро к печке побежал.
Всего больней — Лидия Степановна. Уж не смеется — с гадливостью глядит на Витрион:
— Порвите! Разбейте!
Как может он ради прежней, сущей вещи предать вторую, еще небывшую? И гордо кидает приятелево слово:
— Вы староваторша.
А сам не раз ночью листы замученные комкал, бил стеклянные преграды и раздельно, как старуха на полатях, стонал. Профессор больше не записывал — всё ясно. Одного боялся — заразиться, — тогда и шар достанешь, и в партию запишешься, и просто пропадешь.
Холмистый лоб остыл, давно не слыша горячего, сухого дыха. Ко всему появился — сразу, будто гриб — ученик балетной студии Томилин. Во-первых он танцует (не Витрион, он сам). Во-вторых — ноги — у Лидии Степановны к ногам пристрастие — будто Эйфель сделал. В-третьих, при первых двух — идеалист, может всё — и шалости, и поцелуй впотьмах, и золотых жуков за стенкой особенно, поэтично объяснить. Еще в-четвертых, в-пятых… Словом, часто теперь в её словечке — Томилин Эйфелевой ножкой брык.
— Белов, вот вы никогда не передаете в вашем творчестве любовь.