Остались Оленевы с дочкой Лидой. Девочка работала на парниках. Феодосия Павловна говорила: «Боюсь, Лиду угонят…» Пережили суровую зиму. Настала весна. Немцы радовались, пили шнапс и кричали старой Феодосии Павловне: «Матка, танцуй!..» А двадцать пятого мая пришли полицейские и увезли Оленевых на станцию. «Куда везете?»— спрашивал шестидесятилетний Кузьма Иванович. «Сначала в Барановичи, а там посмотрим». Феодосия Павловна вздыхала: «Не доеду я, и муж не доедет». Немцы спокойно отвечали: «Ничего, если умрете, дочка будет работать». Посадили в телятник и повезли на запад.
На вокзале Феодосия Павловна плача говорила своей осетре: «Лена, уморят нас в Германии. Ты, когда вернутся русские, расскажи про Шуру, скажи, как Шуру замучали…»
Елена Павловна сидит передо мной и рассказывает о горе сестры. Она рассказывает и о своем горе. Елена Павловна на десять лет моложе Феодосии Павловны. Девчонкой она приехала в Гжатск к старшей сестре. Познакомилась с рабочим Сергеем Дмитриевичем Дмитриевым. Вышла замуж, жили неплохо. Был у них единственный сын — Витя.
Перед войной Сергей Дмитриевич заболел тяжелой желудочной болезнью. За один год из сорокалетнего крепкого мужчины он превратился в инвалида. Витя говорил: «Я теперь работник…»
Сначала немцы отобрали корову, а коровы в Гжатске были основой благополучия. Это не простые, но породистые швицкие коровы, которые дают очень много молока. Жители прятали коров, как умели. Но разве спрячешь животное?.. Забрали корову и у Дмитриевых.
В доме поселился фельдфебель. По словам Елены Павловны, он был маленький, чернявый и злой. Как только Елена Павловна выходила из дому, фельдфебель начинал «развлекаться»: он бил по щекам больного Сергея Дмитриевича. Он бил его часами: эта «забава» немцу не приедалась. Вите было четырнадцать лет, но на вид ему нельзя было дать больше десяти. Мальчик тихо говорил матери: «Снова папку били. Хоть бы партизаны пришли!..»
Как-то вечером ворвались в дом два пьяных немца. Это были сопляки. Они стали кричать: «Матка, идем спать». Елена Павловна укоризненно сказала: «Сколько тебе лет?» Один показал по пальцам: двадцать. «И не стыдно тебе? Я старая женщина, мне сорок два года…» Немец засмеялся: «Ганц эгаль» (это неважно). Они стали сдирать платье с Елены Павловны. Она вырвалась и полуголая выбежала на улицу. Бежала и думала: «Сейчас застрелят», — и говорила себе: «Пускай, а на позор не пойду».
Настали грозные дни: под напором Красной Армии немцы начали отходить. Слух о том, что немцы угоняют детей, облетел горд. Металась вдова Столярова. Ее муж работал на почте, его знали все. Немцы его посадили в концлагерь, там он умер от сыпняка. У Столяровых был один ребенок — тринадцатилетний мальчик. Столярова пыталась его спрятать. Она его зарыла в снег, потом испугалась, что мальчик замерзнет. Она прикрыла Витю сеном. Но пришла соседка, рассказывает: «На Московской они штыками сено тычут…» Пришли и забрали мальчика Столяровой.
Пришли на Вельскую к Людмиле Качевской, забрали всех четырех детей — два мальчика были у Качевской и две девочки. Пошли дальше — у Петровой взяли сына Митю. У Беспаловой угнали дочку четырнадцати лет. У Казакина двух мальчиков — Николаю было шестнадцать лет, Юре — четырнадцать.
Елена Павловна видела, как надвигается беда, и не могла ничего сделать. Она повторяла про себя: «Хоть бы наши поспели!..» А фельдфебель собирал все добро Дмитриевых, и на прощание утешал себя: бил по щекам больного Сергея Дмитриевича. Потом пришли солдаты и схватили Витю. Немец кричал: «Матка, прочь!» Елена Павловна обнимала единственного сына, а немцы подгоняли его прикладами.