- Такой-то в караул! Такой-то - твой черед! Марш!
Красиво больно начальство-то это наше было. Стоило посмотреть, право. Грязные, оборванные... фуражки без козырьков, на ногах опорки, глядеть гадко... а туда же - командуют, распоряжаются... словно и не весть кто они.
А ты вот молчи да слушай этих сапожников да забулдыг, которых ты в иную пору-то и на порог к себе никогда не пустил.
И добро бы еще отдавали только приказы по службе. Так нет, не тут-то было: все норовят обидеть, зацепить, задеть за живое, орут на тебя, как на лакея.
- Эй, ты! Подай воды. Моисей, сюда, живо... да поворачивайся, старый черт. Ну ты, жид проклятый, скорее двигайся. Тебе бы все любо только сложа руки сидеть, а другие лбы свои за тебя пускай подставляют.
И перемигиваются-то, языки показывают и всячески на смех тебя поднимают...
Веришь ли ты, по сю пору равнодушно вспомнить не могу.
Воздух в казармах был до того тяжел, что нельзя было дышать.
Я беспрестанно выбегал на улицу, чтобы перевести дух, а там тебя сейчас насквозь пронизывала сырость. Просто не знал, что делать, куда мне деваться.
И правду говорится, что нет худа без добра. Не приводись мне, дружок, в это время переносить тут то, что именно я перенес, мысль о Сарре и Ципоре с детьми, запертых в темном сыром подвале, свела бы меня с ума.