Таким манером шло до вечера. Только и дела было, что стоять на часах снаружи, то у ворот, то у парадного входа, да шагать под дождем взад да вперед. Отстоишь свое - назад в архивную: сидишь там в чаду, в смраде, да куришь трубку за трубкой от безделья.
Пробило девять часов.
На дворе уже совершенно стемнело.
На пустых улицах только раздавались шаги патрульных да слышался однообразный крик часовых:
- Слушай-а-ай!..
У меня стало было отлегать от сердца.
Я начинал уже надеяться, что, по милости Божией, одной тревогой все и кончится и что союзники с их ядрами и бомбами вздумали только попугать нас...
Мало-помалу я развеселился, а потом вздумалось мне и других развеселить. Подошел к Монборну, взял под козырек и попросился сходить домой за штофом водки для товарищей. Кроме того, закусить шибко захотелось: проголодался-таки, сказать по правде, порядком.
Монборн, услыхав про водку, отпустил меня на четверть часа, без всякого разговора...
Когда я вернулся со штофом в руках, меня так радушно встретили, словно отца родного, ей-ей...