По распоряжению председателя их немедленно вывели. В зале водворилась мертвая тишина.
- Ваша очередь, - произнес председатель, повернувшись к обвинителю.
Как сейчас вижу я его: малорослый, коренастый такой, лет 50-ти, с широким загорелым лицом и быстрыми, заплывшими от жира глазами. Он говорил с расстановкой, отчеканивая каждое слово, и по временам окидывал присутствующих беглым взглядом, как бы желая убедиться в том, разделяют ли все его мнение или нет.
Трудно было и не разделять-то его, скажу тебе, Фриц. Так дельно оно было, так убедительно, что поневоле приходилось с ним согласиться...
Он доказывал, во-первых, что факт преступления был уже вполне совершен, что в ту минуту, когда мы взяли дезертира, он не собирался бежать, а уж бежал, что поимка его за городским валом равносильна поимке его в рядах неприятельской армии. Во-вторых, переходя к существу, он доказывал, что побег из службы есть величайшее преступление для солдата, что человек, покинувший свое знамя, нарушивший присягу - недостоин жить, что суд обязан приговорить его к смертной казни, что такого приговора требует и дисциплина, и честь французской армии...
И так-то славно он объяснял все это, такие неопровержимые доводы приводил... так ясно, отчетливо...
Уж на что мне жалко было беднягу, а и я не мог в душе не соглашаться с ним... никак не мог, право.
Речь свою он кончил словами:
- Отечество в опасности. Вся его надежда на храбрость армии. Солдатам теперь более, чем когда-либо, - необходим пример. В силу действующих законов я требую смертной казни преступника...
Он замолчал и сел.