Скоро ли настанет та счастливая минута, когда мы соберемся опять все вместе в нашей любезной аптечке? Когда увижу я опять свои шкафы и полки со склянками, свои рецепты и книги? Когда услышу опять и смех наших малюток, и стук Генриховой деревянной лошадки, которая, помнишь, так часто выводила меня из терпения? Скоро ли ты встретишь своего Отто, увенчанного лаврами победы, и заключишь меня в свои объятья?"
- Вот осел-то! Смеет еще толковать о лаврах победы! - перебил сурово сержант. - Зададут всем вам, дуракам, таких лавров, что и своих не узнаете.
Сарра и Ципора, нежно обняв детей, слушали чтение.
Слезы в три ручья лились из глаз их...
Да и сам-то я, признаться, был сильно растроган. Мне невольно пришел в голову наш бедный Варух, разлученный также и с женой и с детьми...
Ну, Фриц, слушай же до конца.
"Мне отвели квартиру на черепичном заводе, в расстоянии пушечного выстрела от крепости. Всякий вечер, по приказанию генерала, батареи наши бросают в город по нескольку гранат, чтобы понудить жителей к сдаче. И, как мне кажется, нам теперь недолго ждать - у них уже нет жизненных припасов. Тогда-то мы, покойно расположившись постоем в самом городе, будем ждать окончания похода, что, кончено, также не замедлится: в Шампанье союзными войсками сряду одержаны три победы; Бонапарт отступает в беспорядке; Блюхер и Шварценберг уже соединились и им осталось только пять-шесть дней до Парижа"...
- Что?.. Что такое?.. Что он там врет? - прохрипел сержант, впиваясь глазами в письмо. - Ну-ка, дядя, сначала, сначала мне повтори. Ну?..
Я взглянул на него, он страшно побледнел... глаза тускло сверкали... лицо как-то перекосилось... под усами подрагивали мускулы...
- Он пишет, что Блюхер и Шварценберг подступают к Парижу.