Болезнь ребенка продолжалась шесть суток; я провел их безвыходно в комнате.
Когда Ципора, несмотря на запрещение доктора, входила к больному, мною овладевало бешенство; я выталкивал ее вон.
- Да это мое дитя... мое родное дитя! - говорила она, заливаясь слезами.
- А ты сама? Разве ты-то не родное дитя мое? Что ж, мне вас всех что ли лишиться! Ступай, ступай!..
Без мысли, без движения, по целым часам сидел я, припадая глазами к умиравшему малютке, и только глотал слезы: горе подавило меня, убило меня.
Тут уж все было забыто, Фриц, и деньги, и осада, и голод, и тяготевшие надо всеми бедствия.
Сержант постоянно, всякий день, тихонько просовывал голову в дверь и шепотом спрашивал меня:
- Ну что, дядя? Каково больному?
Не отвечая ни слова, я только отмахивался от вопросов.
Продажей водки заведовал Саулик. Каждое утро слышал я, как он вставал с шести часов, отпирал лавку, приносил из подвала ведра два-три вина и принимался торговать.