При взрыве первой гранаты на нашем дворе в гостиную вбежала Ципора, как полоумная, с Сауликом и с Ездрой. Давид был уже при последнем издыхании. Сарра судорожно рыдала, сидя у изголовья. Увидав конвульсии несчастного ребенка, Ципора дико взвизгнула и повалилась на пол. Бессознательно я отворил настежь окна. В один миг комната наполнилась дымом.
Саулик, догадавшись, что наступает последняя минута, побежал за псаломщиком Кельмесом и, несмотря на страшную давку на улице, вскоре возвратился вместе с ним.
Кельмес начал читать отходную.
Задыхаясь от слез, мы, и я, и Сарра, повторили за ним святые слова. Ципора встала, подошла к кровати, шатаясь, со стоном припала к Давиду и обняла его. Саулик стоял за нею: что-то просящее, страдающее выражалось в его испуганных, прищуренных зрачках.
Вдруг он тревожно нагнулся к ребенку и в ужасе отскочил. Все было кончено. Мы громко рыдали, псаломщик умолк. Давида не стало.
Ужасно вспоминать, что тут было с Ципорой. Когда псаломщик, закрывая книгу, произнес: "Аминь", она быстро вскочила, схватила на руки ребенка, пристально взглянула ему в лицо и вдруг, высоко подняв его над головой, бросилась к двери с пронзительным, нечеловеческим воплем:
- Варух, Варух, спаси наше дитя!..
Я остановил ее в коридоре и силой отнял у нее тело. Сарра схватила ее, и с помощью старухи Ланч, Саулика и псаломщика ее на руках отнесли в наши комнаты.
Я остался один у одра смерти.
Я положил Давида на постель и накрыл его одеялом: окна были отворены. Я знал, что он умер, а между тем почему-то все боялся, чтобы он не озяб. Долго, долго вглядывался я в его личико, чтобы навсегда запечатлеть в душе дорогие черты внука, у меня отнятого Богом.